[Alpha]

сервис для параллельного чтения книг

сайт адаптирован под мобильные устройства

изучайте английский язык, читая любимые книги

1500 книг в нашей базе на данный момент

тексты произведений представлены с образовательной целью (изучение иностранных языков)

Read	Читайте
books	книги
in English	на английском
with	с
paraller	параллельным
translation	переводом

Логин:
Почта:
Пароль:
Подтвердите пароль:

“Very,” replied the warden. “You can tell that by looking at him.”	— О да! — подтвердил начальник тюрьмы. — Достаточно взглянуть на него, чтобы в этом убедиться.
The four looked in through the barred door where he was working, without being observed, having come up quite silently.	Все четверо посмотрели сквозь решетку: Каупервуд не замечал их, так как они подошли очень тихо, и продолжал работать.
“Hard at it, Frank?” asked Steger.	— Прилежно трудитесь, Фрэнк? — спросил Стеджер.
Cowperwood glanced over his shoulder and got up. He had been thinking, as always these days, of what he would do when he did get out.	Каупервуд оглянулся через плечо и встал. Как и все последние «дни, он размышлял о том, чем ему заняться по выходе из тюрьмы.
“What is this,” he asked—“a political delegation?” He suspected something on the instant. All four smiled cheeringly, and Bonhag unlocked the door for the warden.	— Как прикажете это понимать? — спросил он. — Прямо политическая делегация пожаловала! И в ту же секунду он догадался. Все четверо радостно улыбались, а Бонхег, по приказанию начальника, отпирал дверь.
“Nothing very much, Frank,” replied Steger, gleefully, “only you’re a free man. You can gather up your traps and come right along, if you wish.”	— Да тут и понимать нечего, Фрэнк, — весело отозвался Стеджер, — разве только одно — вы теперь свободный человек. Если угодно, можете собирать пожитки и уходить.
Cowperwood surveyed his friends with a level gaze. He had not expected this so soon after what had been told him. He was not one to be very much interested in the practical joke or the surprise, but this pleased him—the sudden realization that he was free. Still, he had anticipated it so long that the charm of it had been discounted to a certain extent. He had been unhappy here, and he had not. The shame and humiliation of it, to begin with, had been much. Latterly, as he had become inured to it all, the sense of narrowness and humiliation had worn off. Only the consciousness of incarceration and delay irked him. Barring his intense desire for certain things—success and vindication, principally—he found that he could live in his narrow cell and be fairly comfortable. He had long since become used to the limy smell (used to defeat a more sickening one), and to the numerous rats which he quite regularly trapped. He had learned to take an interest in chair-caning, having become so proficient that he could seat twenty in a day if he chose, and in working in the little garden in spring, summer, and fall. Every evening he had studied the sky from his narrow yard, which resulted curiously in the gift in later years of a great reflecting telescope to a famous university. He had not looked upon himself as an ordinary prisoner, by any means—had not felt himself to be sufficiently punished if a real crime had been involved. From Bonhag he had learned the history of many criminals here incarcerated, from murderers up and down, and many had been pointed out to him from time to time. He had been escorted into the general yard by Bonhag, had seen the general food of the place being prepared, had heard of Stener’s modified life here, and so forth. It had finally struck him that it was not so bad, only that the delay to an individual like himself was wasteful. He could do so much now if he were out and did not have to fight court proceedings. Courts and jails! He shook his head when he thought of the waste involved in them.	Каупервуд спокойно смотрел на своих друзей. После того, что они недавно ему сказали, он не ожидал освобождения так скоро. Он не принадлежал к тем, кого забавляют подобные шутки или сюрпризы, но внезапное сознание своей свободы обрадовало его. Правда, он уже так давно ждал этой минуты, что значительная доля прелести ее для него утратилась. Он был несчастен в тюрьме, но не сломлен. Поначалу было тяжко терпеть позор и унижение. Но впоследствии, когда он освоился с обстановкой, ощущение гнета и чувство оскорбленного достоинства притупились. Его только раздражало сознание, что, сидя взаперти, он попусту теряет время. Если не считать неудовлетворенных стремлений — главным образом жажды успеха и жажды оправдать себя, — он убедился, что может жить в тесной камере и притом совсем неплохо. Он уже давно свыкся с запахом извести (заглушавшим другой, более скверный запах) и с множеством крыс, которых он, впрочем, усердно истреблял. В нем пробудился известный интерес к плетению стульев, и он так наловчился, что при желании мог изготовлять по двадцать штук в день. Не менее охотно работал Каупервуд весной, летом и осенью в своем крохотном садике. Каждый вечер, сидя там, он изучал небосвод, и любопытно, что в память об этих вечерах много лет спустя он подарил великолепный телескоп одному знаменитому университету. Каупервуд никогда не смотрел на себя как на обыкновенного арестанта, так же как не считал, что понес достаточную кару, если в его действиях и вправду был какой-то элемент преступления. Бонхег рассказал ему о многих заключенных; среди них были убийцы, были люди, совершившие еще более тяжкие злодеяния, а также и мелкие преступники; кое-кого Каупервуд даже знал в лицо: Бонхег не раз водил его на главный двор. Каупервуд видел, как готовят еду для заключенных, слышал о довольно сносном тюремном житье Стинера и о многом другом. В конце концов он пришел к убеждению, что тюрьма не так уж страшна, жаль только, что такой человек, как он, Каупервуд, попусту растрачивает время. Сколько бы он успел сделать на свободе, не возясь со всеми этими исковыми заявлениями. Суды и тюрьмы! Он невольно качал головой, думая о том, сколько пропащего времени кроется за этими словами.
“That’s all right,” he said, looking around him in an uncertain way. “I’m ready.”	— Отлично, — произнес он каким-то неуверенным голосом и осмотрелся по сторонам. — Я готов.
He stepped out into the hall, with scarcely a farewell glance, and to Bonhag, who was grieving greatly over the loss of so profitable a customer, he said: “I wish you would see that some of these things are sent over to my house, Walter. You’re welcome to the chair, that clock, this mirror, those pictures—all of these things in fact, except my linen, razors, and so forth.”	Он вышел в коридор, даже не бросив прощального взгляда на свою камеру, и обратился к Бонхегу, весьма огорченному утратой столь выгодного клиента: — Я попрошу вас, Уолтер, позаботиться о том, чтобы мои личные вещи отослали ко мне домой. Ну а кресло, стенные часы, зеркало, картины, короче говоря, все, кроме белья, бритвенного прибора и тому подобных мелочей, можете оставить себе.
The last little act of beneficence soothed Bonhag’s lacerated soul a little. They went out into the receiving overseer’s office, where Cowperwood laid aside his prison suit and the soft shirt with a considerable sense of relief. The clog shoes had long since been replaced by a better pair of his own. He put on the derby hat and gray overcoat he had worn the year before, on entering, and expressed himself as ready. At the entrance of the prison he turned and looked back—one last glance—at the iron door leading into the garden.	Этот щедрый дар несколько успокоил скорбящую душу Бонхега. Каупервуд со своими спутниками прошел в «приемную», где торопливо скинул с себя тюремную куртку и рубаху. Вместо грубых башмаков он уже давно носил собственные легкие ботинки. Затем он снова надел котелок и серое пальто, в котором год назад был доставлен в тюрьму, и объявил, что готов. У выхода он на секунду задержался и оглянулся — в последний раз — на железную дверь, ведущую в сад.
“You don’t regret leaving that, do you, Frank?” asked Steger, curiously.	— Вы, кажется, не без сожаления расстаетесь со всем этим, Фрэнк? — полюбопытствовал Стеджер.
“I do not,” replied Cowperwood. “It wasn’t that I was thinking of. It was just the appearance of it, that’s all.”	— Не совсем так, — отвечал Каупервуд. — Я ни о чем не сожалею, мне просто хочется удержать это в памяти.
In another minute they were at the outer gate, where Cowperwood shook the warden finally by the hand. Then entering a carriage outside the large, impressive, Gothic entrance, the gates were locked behind them and they were driven away.	Через минуту они уже подошли к внешней ограде, и Каупервуд пожал на прощание руку начальнику тюрьмы. Затем все трое уселись в экипаж, ожидавший их у массивных ворот в готическом стиле, и лошади тронули. — Ну, вот и все, Фрэнк! — весело заметил Стеджер. — Больше вы уже в жизни ничего подобного не испытаете.
“Well, there’s an end of that, Frank,” observed Steger, gayly; “that will never bother you any more.” “Yes,” replied Cowperwood. “It’s worse to see it coming than going.”	— Да, — согласился Каупервуд, — сознание, что все это в прошлом, приятнее, чем сознание, что это еще только предстоит.
“It seems to me we ought to celebrate this occasion in some way,” observed Walter Leigh. “It won’t do just to take Frank home. Why don’t we all go down to Green’s? That’s a good idea.”	— Па-моему, надо как-нибудь отпраздновать знаменательное событие, — вмешался Уолтер Ли. — Прежде чем везти Фрэнка домой, нам следовало бы заехать к Грину, неплохая мысль, а? Как по-вашему?
“I’d rather not, if you don’t mind,” replied Cowperwood, feelingly. “I’ll get together with you all, later. Just now I’d like to go home and change these clothes.” He was thinking of Aileen and his children and his mother and father and of his whole future. Life was going to broaden out for him considerably from now on, he was sure of it. He had learned so much about taking care of himself in those thirteen months. He was going to see Aileen, and find how she felt about things in general, and then he was going to resume some such duties as he had had in his own concern, with Wingate & Co. He was going to secure a seat on ’change again, through his friends; and, to escape the effect of the prejudice of those who might not care to do business with an ex-convict, he was going to act as general outside man, and floor man on ’change, for Wingate & Co. His practical control of that could not be publicly proved. Now for some important development in the market—some slump or something. He would show the world whether he was a failure or not.	— Не сердитесь, но я бы предпочел отправиться прямо домой, — отвечал Каупервуд несколько даже растроганным голосом. — Мы встретимся немного поздней. А сейчас я хочу побывать дома и переодеться. — Он думал об Эйлин, о детях, об отце и матери, о своем будущем. Теперь жизнь откроет перед ним широкие горизонты, в этом он был уверен. За прошедшие тринадцать месяцев он научился и в мелочах сам заботиться о себе. Он увидится с Эйлин, узнает ее отношение ко всему происшедшему и затем начнет такое же дело, какое у него было раньше, но только совместно с Уингейтом. Необходимо будет при помощи добрых друзей снова добиться места на фондовой бирже, а для того, чтобы дурная слава недавнего арестанта не мешала людям вести с ним дела, он будет на первых порах действовать в качестве агента и представителя конторы «Уингейт и Кь». Никто не может доказать, что он, Каупервуд, фактически является главой фирмы. Затем надо только дождаться какого-нибудь крупного события на бирже, например, невиданного повышения курсов. И тогда уж весь свет узнает, конченый человек Фрэнк Каупервуд или нет.
They let him down in front of his wife’s little cottage, and he entered briskly in the gathering gloom.	Экипаж остановился у дверей маленького коттеджа, занимаемого его женой, и он быстро вошел в полутемную прихожую.
On September 18, 1873, at twelve-fifteen of a brilliant autumn day, in the city of Philadelphia, one of the most startling financial tragedies that the world has ever seen had its commencement. The banking house of Jay Cooke & Co., the foremost financial organization of America, doing business at Number 114 South Third Street in Philadelphia, and with branches in New York, Washington, and London, closed its doors. Those who know anything about the financial crises of the United States know well the significance of the panic which followed. It is spoken of in all histories as the panic of 1873, and the widespread ruin and disaster which followed was practically unprecedented in American history.	Восемнадцатого сентября 1873 года, в погожий осенний полдень, город Филадельфия стал местом действия одной из самых ошеломляющих финансовых трагедий, какие когда-либо видел мир. Крупнейшее кредитное учреждение Америки — банкирский дом «Джей Кук и Кь», имевший контору в доме 114 «по Третьей улице и отделения в Нью-Йорке, Вашингтоне и Лондоне, внезапно прекратил платежи. Тот, кто представляет себе, что такое финансовый кризис в Соединенных Штатах, поймет и все значение, которое имела последовавшая за этим событием биржевая паника. Она получила название „паники 1873 года“, а волна разорений и катастроф, прокатившаяся тогда по всей стране, поистине не знает себе равных в истории Америки.
At this time Cowperwood, once more a broker—ostensibly a broker’s agent—was doing business in South Third Street, and representing Wingate & Co. on ’change. During the six months which had elapsed since he had emerged from the Eastern Penitentiary he had been quietly resuming financial, if not social, relations with those who had known him before.	В это самое время Каупервуд уже снова вел дела на Третьей улице и в качестве маклера (официально — агента маклера), то есть представителя фирмы «Уингейт и Кь», подвизался на бирже. За полгода, прошедшие со дня его освобождения, он успел возобновить кое-какие связи если не в обществе, то среди финансистов, знавших его раньше.
Furthermore, Wingate & Co. were prospering, and had been for some time, a fact which redounded to his credit with those who knew. Ostensibly he lived with his wife in a small house on North Twenty-first Street. In reality he occupied a bachelor apartment on North Fifteenth Street, to which Aileen occasionally repaired. The difference between himself and his wife had now become a matter of common knowledge in the family, and, although there were some faint efforts made to smooth the matter over, no good resulted. The difficulties of the past two years had so inured his parents to expect the untoward and exceptional that, astonishing as this was, it did not shock them so much as it would have years before. They were too much frightened by life to quarrel with its weird developments. They could only hope and pray for the best.	Кроме того, фирма «Уингейт и Кь» в последнее время явно процветала, и это весьма благоприятно отражалось на кредитоспособности Каупервуда. Считалось, что он проживает вместе с женой в маленьком домике на Двадцать первой улице, на деле же он занимал холостую квартиру на Пятнадцатой улице, и туда частенько наведывалась Эйлин. О разладе между ним и Лилиан теперь уже знала вся семья, сделавшая даже несколько робких и напрасных попыток примирить супругов. Впрочем, тяжелые испытания последних двух лет настолько приучили стариков Каупервудов ко всякого рода неприятным неожиданностям, что вся эта история хоть и изумила их, но ранила не так жестоко, как могла бы ранить несколько лет назад. Они были слишком напуганы жизнью, чтобы вступать в борьбу с ее непостижимыми превратностями. Старики теперь могли только молиться и уповать на лучшие времена.

Авторы

Книги

Разделы