|
[Alpha]
|
сервис для параллельного чтения книг сайт адаптирован под мобильные устройства изучайте английский язык, читая любимые книги 1500 книг в нашей базе на данный момент тексты произведений представлены с образовательной целью (изучение иностранных языков) |
full version |
|
 обратная связь
|
| The faintest ghost of a smile crossed Olivier’s face. A half, even a quarter, of a wink. Then the meeting was broken. The man bent his head and saw to his pile of cloth. Olivier passed on his way, the bags bouncing against the side of his horse as he walked it toward the gate leading back to Avignon. Even though he was mindful of Althieux’s warning, and circuited so that he came into Avignon from the north, nonetheless the precautions were insufficient. As he stopped one night at a rough hostel for travelers on the far side of the Rhône, already back in Provençal territory, he heard two merchants talking. | Легкая тень улыбки скользнула по лицу Оливье. Наполовину, нет, на четверть подмигивание. Их взгляды расцепились. Еретик нагнулся над своим рядном, Оливье прошел мимо. Сумки хлопали его лошадь по боку, пока он вел ее к воротам, ведущим назад в Авиньон. Он не забыл предупреждения Альтье и сделал крюк, чтобы попасть в Авиньон с севера, но такой предосторожности оказалось мало. Когда он, уже вернувшись в Прованс, остановился переночевать на убогом постоялом дворе на противоположном берегу Роны, то услышал разговор двух купцов. |
| “Don’t know who they’re looking for, but they must want him badly.” | — Не знаю, кого они ищут, только, видно, он им очень требуется. |
| “What’s this?” he said. “Trouble on the roads?” | — Что-что? — переспросил он. — Дороги опасны? |
| “Soldiers,” replied one of the men. “Don’t know whose they are, but they’re stopping everyone heading for Avignon. I’m told every way into the city has got blocks on it.” | — Солдаты, — ответил купец. — Не знаю чьи, но они останавливают всех, кто направляется в Авиньон. Говорят, такие заставы расставлены на всех путях к городу. |
| “Maybe they’re after brigands,” Olivier suggested. | — Может, они выслеживают разбойников? — предположил Оливье. |
| “No, there’s only a few of them. Enough to stop one man,” he said, looking at Olivier carefully, “but not much use for anything else.” | — Да нет. Их там маловато. Только чтобы перехватить одного человека, — сказал купец, внимательно разглядывая Оливье. — Ни на что другое они не сгодятся. |
| He thought as he lay scratching on his flea-ridden straw pallet that night. If they were searching everybody, then they could not know what he looked like. It must be that they anticipated the letter giving him away. Therefore, the solution was simple. | Ночью Оливье напряженно размышлял, лежа на кишащем блохами соломенном тюфяке и все время почесываясь. Если они обыскивают всех, значит, они не знают его в лицо, а надеются, что его выдаст письмо. И потому выход напрашивался сам собой. |
| The next morning, after he’d had some bread and wine, he started off again, but instead of heading south to Avignon, he turned east inland and toward the hills that rose on the far side. Again, it added time onto his journey; in all, the detours took him a total of ten days, but as he did not want his throat cut, and as Ceccani would not have thanked him for losing the letter, he had no real choice. He headed straight for the chapel of Saint Sophia, thinking that by far the most sensible thing would be to consign it into his friend’s hands. Ceccani could then send some of his own bodyguards to bring the Italian, and the letter, into the city. His friend would like that; indeed, the prospect of being escorted into the town surrounded by an armed retinue in full regalia like some visiting potentate might well be the high point of his life, for he always had a grand sense of occasion. | Утром, перекусив хлебом и запив его вином, он снова отправился в путь — но не на юг к Авиньону, а на восток в сторону гор, темневших вдали на том берегу. На это ушло еще несколько дней — в целом все объезды заняли у него десять дней, но так как он не хотел, чтобы ему перерезали горло, а Чеккани не поблагодарил бы его, если бы лишился письма. Выбора у него не было. Он держал путь прямо к часовне Святой Софии, прикинув, что разумнее всего будет поручить письмо заботам его друга. Чеккани тогда сможет отправить своих телохранителей, чтобы они доставили в город и итальянца, и письмо. Его другу это будет по вкусу. Въехать в город в сопровождении вооруженной охраны при всех регалиях, будто какой-нибудь владетельный вельможа, — это стало бы самым замечательным событием в его жизни, ведь он всегда отличался тщеславием. |
| It began to rain the day before he arrived, and kept up a steady downpour for nearly thirty-six hours. He was soaked to the skin and shivering by the time he finally made it to the top of the hill, hoping desperately that he would soon see his friend, huddling over a fire in the makeshift encampment he had once proudly described. But Pisano was not there, of course; he rarely was when he was needed. The chapel was deserted; only the mess all around—the poles for the scaffolding, the scorched patches on the grass where he had built his fires at night, the splotches of bright red and blue on the earth where he had washed his brushes after his work—suggested that anyone had ever been there. It was bleak, and desolate, half finished and with the air of something that never would be finished. Olivier stood uncertainly, gazing out over the thick woodlands that surrounded the hill, listening to the rain pattering down on tens of thousands of leaves so that the whole of creation seemed to be drumming with the noise. In the distance he could just see the smoke rising from the chimneys of Vaison, which he had not visited for years. He shook the rain out of his eyes, then turned miserably to the chapel, which offered the only dryness within reach. Once inside, in the gloom, for the darkness of the sky meant little light came through the windows, he shivered; he knew a fever was coming and that if he didn’t get dry he would be in great danger. Even as the shivering grew worse and he had trouble standing, he still never considered the possibility that he, too, might have the plague. Instead he was as practical as he could be, knowing that he had little time before he would be too weak to stand. He took the warm blanket from his pack, his flask of water, took off his wet clothes, and, teeth chattering from the cold, wrapped himself up and huddled on the floor. | Накануне дня, когда он добрался туда, зарядил дождь, и лил не переставая почти тридцать шесть часов. Он промок до костей и весь дрожал, когда наконец поднялся на вершину холма, отчаянно надеясь, что вскоре увидит своего друга, скорчившегося у огня в своем временном жилище, которое он как-то описал с такой гордостью. Но Пизано, разумеется, там не оказалось; его редко удавалось застать, когда в нем бывала нужда. В часовне никого не было. Только хаос кругом — шесты для лесов, выжженная трава там, где он разводил костры по ночам, ярко-алые и голубые пятна на земле там, где он мыл кисти после работы, — свидетельствовал, что здесь вообще кто-то бывал. Ощущение унылого запустения, незавершенности, в которой чудилось нечто, обреченное навсегда остаться незавершенным. Оливье неуверенно переминался с ноги на ногу, оглядывая густой лес, окружавший холм, прислушивался к дождевым каплям, стучащим по десяткам тысяч листьев, словно бы вся вселенная гремела барабанной дробью. Вдали, еле различимые, поднимались струи дыма над Везоном, его родным городом, где он не бывал уже много лет. Он смахнул капли с глаз, а потом печально вошел в часовню, единственное место, сулившее сухость. Внутри в глубоком сумраке — черные тучи, затянувшие небо, не пропускали в окна почти никакого света — его начал бить сильный озноб. Он знал, что начинается приступ лихорадки и ему угрожает серьезная опасность, если он незамедлительно не обсушится. Но даже хотя озноб еще усилился и он еле удерживался на ногах, Оливье по-прежнему не Допускал и мысли, что чума могла поразить и его. Он просто поспешил сделать хоть что-то, пока не свалился без сил. Достал из сумки теплое одеяло и фляжку с водой, стащил с себя мокрую одежду, стуча зубами от холода, закутался в одеяло и скорчился на полу. |
| He had no idea how long he slept, possibly a day or more, and half the time he did not know whether he was asleep or not. Rather, he kept passing in and out of dreams, sometimes thinking clearly, sometimes only aware that he could hardly think at all, and luxuriating in the strange thoughts that passed through his mind without his bidding. At some stage the rains stopped; he noticed the sudden silence, then the skies cleared for the chapel grew light once more, and a shaft of sunlight streamed in through the windows to illuminate Pisano’s unfinished work. | Он не знал, сколько времени спал — может быть, сутки, а может быть, и больше. Причем половину этого времени не понимал, спит он или бодрствует. Точнее сказать, он то погружался в сны, то пробуждался, иногда что-то соображая, а иногда понимая только, что утратил способность соображать, и упивался странными мыслями, непрошено приходившими ему в голову. В какой-то момент дождь прекратился — он заметил внезапную тишину; а затем небо очистилось — в часовне стало светло, и ворвавшийся в окна поток солнечных лучей озарил незавершенный труд Пизано. |
| Olivier lay there and looked; for as much as half a day he looked at what his friend had accomplished, sometimes aware he was looking at artifice, sometimes thinking he was looking at real events. He was entranced and knew that all of the Italian’s boasting, all his claim to be doing something the world had never seen before, were perfectly justified. He had created real people and endowed the story with life. Olivier saw how he used Isabelle de Fréjus to make his Magdalen, and wondered how anyone had ever considered that the blessed saint could have looked like anyone else. Even though it was unfinished, the panel of the saints arriving on dry land in their miraculous boat made him wonder at the glory of God who could protect such a frail craft on such violent seas. He even noticed that Pisano had given the blind man his face, and saw that Sophia was Rebecca. That darkness, with the radiance shining from her, the kindness of her gestures, the sometimes rough way she spoke, the twist of her head and the fall of her hair. Who would not wish to see such a person? Who could not love her? | Оливье лежал и смотрел. Почти полдня он смотрел на сотворенное его другом, иногда понимая, что смотрит на изображения, иногда полагая, что присутствует при реальных событиях. Он был заворожен и понял, что хвастовство итальянца, его утверждения, будто он создает нечто такое, чего свет еще не видывал, были чистейшей правдой. Он изобразил настоящих людей и наполнил легенду жизнью. Оливье увидел, как он использовал Изабеллу де Фрежюс, создавая свою Магдалину, и поражался тому, как можно было думать, будто благословенная святая выглядела иначе. Хотя фреска, изображающая святых, когда их чудотворный кораблик причалил к берегу, еще не была закончена, он вознес славу Богу, который уберег хрупкую ладью от ярости таких бешеных волн. Он даже заметил, что Пизано наделил слепца его, Оливье, лицом, и увидел, что Софией была Ребекка. Эта смуглость, это исходящее от нее сияние, доброта ее жестов, некоторая грубость, иногда звучащая в ее речах, поворот ее головы и каскад волос. Кто не пожелал бы увидеть подобную красавицу? Кто мог бы не полюбить ее? |
| He dozed again, and heard her words as she addressed the sinner who came to her. “You will see when you understand what love is,” and she passed her hand over his face—an imperious, commanding gesture, not something mannered as some fairground charlatan would do—and the sunlight streamed into his eyes and woke him with a start. | Он снова задремал и услышал ее слова, обращенные к грешнику, пришедшему к ней: «Ты узришь, когда постигнешь, что есть любовь». И она провела ладонью по его лицу — властный подчиняющий жест, совсем не похожий на вычурные пассы ярмарочного лжецелителя, — и в глаза ему ударил солнечный свет, разбудив его. |
| The fever had gone, but still Olivier lay there, trembling in the memory of the dream, rather than from the illness. Eventually he got up, his bones creaking, his stomach protesting from hunger, his mouth dry and foul-tasting from the lack of water. His head hurt abominably, and he cried out in pain as he stood up, then knelt down again to stop the dizziness. | Лихорадка прошла, но Оливье вновь била дрожь — не столько из-за недуга, сколько из-за впечатления, оставленного сном. В конце концов он встал. Кости пощелкивали, от голода подводило живот, во рту пересохло от жажды и скверного вкуса. Голова раскалывалась. Встав, он закричал от боли и опустился на колени, стараясь справиться с головокружением. |
| And then he remembered why he was there. He checked his clothes to make sure they were wearable—they were still damp and clammy, but would dry swiftly enough once he got moving. He drank thirstily and forced himself to eat some of the bread, now green and moldy, that was in his pack. Then he reached in and took out the cardinal’s letter. After hesitating for a moment, he slipped his finger under the grand seal of the bishopric of Winchester and opened it up, still unsure whether he was doing the right thing or making the biggest mistake of his life. He began to read. He read it six times, concentrating as much as his weakened state allowed. When he was sure he had got it, he put it down and recited it to himself, finally picking it up once more and correcting his errors in recollection. In an hour he had it entire, not a word out of place, the message hidden in the one place soldiers could not pry. | И тут он вспомнил, почему находится здесь. Пощупал одежду, проверяя, можно ли ее надеть. Она еще оставалась сырой и липкой, но на ходу должна была высохнуть быстро. Он жадно напился и заставил себя отломить кусок от краюхи, зеленевшей плесенью. Потом пошарил в сумке и извлек письмо кардинала Винчестерского. Чуть поколебавшись, он подсунул палец под большую печать Винчестерской епархии и вскрыл письмо, все еще не зная, поступает ли он правильно или совершает величайшую ошибку в своей жизни. И начал читать. Он прочел письмо шесть раз, сосредоточиваясь, насколько позволяла его слабость. Убедившись, что оно запечатлелось у него в памяти, отложил и повторил про себя, затем снова взял его и поправил некоторые неточности. Через час он знал его наизусть от первого до последнего слова. Послание теперь было спрятано в единственном месте, куда солдаты не могли добраться. |
| As for the letter itself, there were few enough places to put it; eventually he decided that the rough stone altar would have to do. He put his shoulder against it and heaved until it leaned over just far enough to create a gap at its base. He slipped the letter underneath and let it down, then sat down himself once more to steady his head. | Что до письма, то мест, чтобы его спрятать, оказалось немного. В конце концов он решил, что наиболее для этой цели подходит аналой из необтесанного камня. Он навалился на него плечом и нажимал, пока аналой слегка не накренился, а тогда подсунул письмо под основание и сел, ожидая, чтобы голова перестала кружиться. |
| Ceccani could send some soldiers, or Pisano could bring it next time he came out here. It and its contents were safe from discovery, at any rate. He had done his best. | Чеккани пошлет за письмом солдат, или его может привезти Пизано, когда в следующий раз вернется отсюда в Авиньон. Во всяком случае, оно и его содержание спрятаны надежно. Он сделал что мог. |
| Still sniffing, still unsteady, he went out into the daylight and was dazzled by the sun. The rain had long gone, leaving only the smell of sweetness behind it. A heat haze was already forming in the far distance, and the birds, grateful for the rain and happy also it was over, were singing their songs with a vehemence Olivier thought he had never heard before. Perhaps because of Pisano, he noticed the colors of the landscape properly for the first time, the extravagant purples and browns and yellows and greens covering the hills and the valleys as far as the eye could see. He looked the other way, across the broad plain of the river valley toward the Rhône, dotted with tiny settlements and fields. He relaxed in the warmth and the peace, and went down on his knees to give thanks merely for being alive, and for being allowed to see such sights and smell such perfumes. | Все еще чихая, все еще некрепко держась на ногах, он вышел на солнечный свет и был ошеломлен солнцем и теплом. Дождь кончился давным-давно, оставив после себя запах свежести. В отдалении уже колыхалось жаркое марево, и птицы, благодарные дождю и радующиеся, что он прошел, распевали свои песенки с упоением, которого, решил Оливье, он прежде не слышал никогда. Быть может, из-за Пизано он впервые по-настоящему увидел краски пейзажа: сочность лиловых, и коричневых, и желтых, и зеленых тонов, одевающих холмы и долины повсюду, куда хватал глаз. Он посмотрел в другую сторону, в сторону Роны, через широкую речную долину, усеянную крохотными селениями и лоскутками полей. Тепло и мирный покой успокоили его, и он упал на колени, вознося благодарственную молитву за то, что остался жив, что ему дано видеть такую красоту и вдыхать такие благоухания. |
| WHEN MARCEL ARRIVED to take up his duties as préfet in Avignon at the start of 1941, he came as something of a hero. The way he had put on his full dress uniform to give the Germans a cold but unimpeachably correct welcome. The way he had himself lowered the tricolor and insisted that no German hands touch it. The way he had protected the town from destruction and prevailed upon the German authorities to punish any looting. The way he had even gone in person to the general in charge to demand that German vehicles be used to bring food into the town. All these had won him a reputation as a humane man who kept his head in a crisis. Such men are rare in the best of circumstances; in late 1940 they were beyond value; he swiftly had his reward. He was needed badly. | Когда в начале 1941 года Марсель прибыл в Авиньон, чтобы приступить к выполнению обязанностей prefet, его окружала репутация почти героя. То, как он надел свой парадный мундир, чтобы оказать немцам холодный, но безукоризненно корректный прием. То, как он собственноручно спустил триколор и настоял на том, чтобы к флагу не прикоснулась ни единая немецкая рука. То, как он оберег город от разрушения и убедил немецкие власти карать мародерство. То, как он лично явился к немецкому генералу и потребовал, чтобы для доставки провизии в город использовались немецкие грузовики. Все это обеспечило ему славу гуманного человека, сохраняющего хладнокровие в критические дни. Такие люди — редкость и при самых лучших обстоятельствах, а на исходе 1940 года им цены не было. Свою награду он получил быстро — он стал незаменим. |
| There was much to do, a whole society to rebuild, an entire regime to establish. Simple things, normally taken for granted, required immense effort and labor. All his tasks he accomplished with efficiency and dispatch. He never complained, never made excuses, seemed to sleep in the Préfecture, was an inspiration to all around. He was the perfect product of the system, almost its justification. | Необходимо было сделать так много: перестроить общество целиком, учредить совсем новый режим. Самые простые вещи, при нормальных обстоятельствах воспринимаемые как нечто само собой разумеющееся, требовали неимоверных усилий и труда. Все встававшие перед ним задачи он решал компетентно и незамедлительно. Никогда не жаловался, никогда не ссылался на обстоятельства, казалось, ночевал в prefecture, был вдохновляющим примером для всех вокруг. Он был безупречным продуктом системы, почти ее оправданием. |
| It was some time before he turned his mind to the minor matters and, on the recommendation of the Minister of Education, wrote the letter that summoned Julien Barneuve from his exile to see him. | Прошло некоторое время, прежде чем он смог заняться менее неотложными делами и по рекомендации министра образования вызвал Жюльена Барнёва из уединения повидаться с ним. |
отрывок случайной книги
(Пирс Йен, "Сон Сципиона")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |