|
[Alpha]
|
сервис для параллельного чтения книг сайт адаптирован под мобильные устройства изучайте английский язык, читая любимые книги 1500 книг в нашей базе на данный момент тексты произведений представлены с образовательной целью (изучение иностранных языков) |
full version |
|
 обратная связь
|
| After the death of my mother, I would be kept awake by my terror that someone might touch me while I was sleeping. One night I felt her touch, but her voice restored my serenity: Figlio mio poveretto. I felt the same thing late one night in Delgadina’s room, and I twisted with delight, believing she had touched me. But no: it was Rosa Cabarcas in the dark. Get dressed and come with me, she said, I have a serious problem. She did, and it was more serious than I could have imagined. One of the house’s important clients had been stabbed to death in the first room in the pavilion. The killer had escaped. The enormous corpse, naked but with shoes on, had the pallor of steamed chicken in the blood-soaked bed. I recognized him as soon as I walked in: it was J.M.B., an important banker, famous for his elegant bearing, his good nature, his fine clothes, and above all for the smartness of his home. On his neck he had two purple wounds like lips, and a gash on his belly was still bleeding. Rigor had not yet set in. more than his wounds, what struck me was that he wore a condom, to all appearances unused, on his sex that was shrunken by death. | После смерти матери меня всегда мучил страх, что кто-то может дотронуться до меня, когда я сплю. Однажды ночью я это почувствовал, но голос матери вернул мне покой: Figlio mio poveretto «'Бедненький мой сыночек (итал.)». Снова я ощутил это на рассвете в комнате Дельга-дины и чуть не подскочил от радости, решив, что это она ко мне прикоснулась. Но нет: то была Роса Кабаркас в полной темноте, появившаяся из кромешной тьмы «Одевайся скорее и пошли со мной, — сказала она, — у меня серьезная проблема». Проблема была гораздо более серьезная, чем можно себе представить. Одного из важных клиентов заведения убили, зарезали, в первой комнате дома. Убийца скрылся. Труп, огромный, голый, но в туфлях, бледный, как вареная курица, лежал на постели, залитой кровью. Я узнал его с порога: это был Х.М.Б., крупный банкир, осанистый и симпатичный, известный умением хорошо одеваться, а главное, — славившийся непорочностью своего домашнего очага. Две багровые раны на шее, точно губы, и здоровая дыра в животе, из которой шла кровь. Трупное окоченение еще не наступило. Но больше, чем раны, поразило меня то, что на съеженный смертью член был надет презерватив, похоже, не использованный. |
| Rosa Cabarcas did not know whom he had been with because he too had the privilege of coming in by the orchard entrance. The suspicion was not discounted that his companion might have been another man. The only thing the owner wanted from me was help in dressing the body. She was so steady that I was disturbed by the idea that, for her, death was a mere kitchen matter. There’s nothing more difficult than dressing a dead man, I said. I’ve done it more than once, she replied. It’s easy if somebody holds him for me. I pointed out: Who do you imagine is going to believe that a body sliced up by stab wounds is inside the undamaged clothes of an English gentleman? | Роса Кабаркас не знала, с кем был банкир, потому что он тоже обладал привилегией входить в дом через дверь из сада. Не исключала она и вероятности, что его парой был мужчина. Хозяйка заведения хотела от меня одного — чтобы я помог ей одеть труп. Она держалась так спокойно и уверенно, что меня царапнула мысль, не является ли смерть для нее обычным, кухонным делом. «Нет ничего труднее, чем одевать покойника», — сказал я. «С Божьей помощью, я это делала, — заметила Роса. — Это легко, если есть кому его поддерживать». Я усомнился: «Думаешь, кто-нибудь поверит в труп, исполосованный ножом, но в целехоньком костюмчике, как у английского джентльмена?» |
| I trembled for Delgadina. The best thing would be for you to take her with you, said Rosa Cabarcas. I’d rather die first, I said, my saliva icy. She saw this and could not hide her disdain: You’re trembling! For her, I said, though it was only half true. Tell her to leave before anybody comes. All right, she said, though as a reporter nothing will happen to you. Or to you either, I said with a certain rancor. You’re the only liberal with power in this government. | И тут я испугался за Дельгадину. «Лучше всего тебе увести ее», — посоветовала Роса Кабаркас. «Сначала — труп», — сказал я, холодея от страха. Она это заметила и не смогла скрыть презрения: «Да ты дрожишь!» — «За нее», — настаивал я, но это была только половина правды. «Скажи девочке, пусть уходит, пока сюда не нагрянули». — «Хорошо, — пообещала Роса, — но тебе-то, журналисту, ничего не будет». — «Как и тебе, — заметил я не без злости. — Ты — единственный политик-либерал, который имеет вес в этом правительстве». |
| The city, so sought-after for its peaceful nature and congenital safety, was degraded by the misfortune of a scandalous, brutal murder every year. This one wasn’t it. The official news report, with headlines that were too big and details that were too scant, said the young banker had been attacked and stabbed to death for unknown reasons on the Pradomar highway. He had no enemies. The government communiqu indicated that the presumed killers were refugees from the interior of the country who were unleashing a crime wave foreign to the civic spirit of the city’s residents. In the first few hours more than fifty arrests were made. | Над городом, наслаждавшимся мирной природой и исконной безопасностью, как проклятье, нависала беда — каждый год его сотрясало известие об убийстве, жестоком и скандальном. На этот раз было иначе. Официальное сообщение с броским заголовком и скупыми подробностями гласило, что молодой банкир подвергся нападению и был убит ударами ножа на шоссе Прадомар; мотивы преступления непонятны. У него не было врагов. В сообщении властей предполагаемыми убийцами назывались переселенцы из внутренних областей страны, которые породили волну преступности, совершенно не свойственной миролюбивому характеру местного населения. В первые же часы были задержаны более пятидесяти человек. |
| Scandalized, I turned to the legal reporter, a typical newspaperman from the twenties who were a green eyeshade and elastic bands on his sleeves and took pride in anticipating the facts. He, however, knew only a few stray threads of the crime, and I filled him in as much as prudence would allow. And so with four hands we wrote five pages of copy for an eight-column article on the front page, attributed to the eternal phantom of reliable sources in whom we had complete confidence. But the Abominable No-Man-the censor-did not hesitate to impose the official version that it had been an attack by liberal outlaws. I purified my conscience with a scowl of mourning at the most cynical and well-attended funeral of the country. | Я, возмущенный, пришел к редактору криминального отдела, типичному журналисту двадцатых годов в кепочке с зеленым целлулоидовым козырьком и в резинках-подтяжках на рукавах, который полагал, что знает все до того, как оно произойдет. Однако на этот раз в руках у него были лишь обрывки нитей преступления, и я дополнил картину, с осторожностью для себя. В четыре руки мы написали пять страниц для восьми колонок новостей на первую полосу, ссылаясь, как всегда, на некие источники, заслуживающие полного доверия. Однако у Гнусного Снежного Человека, цензора, не дрогнула рука, чтобы навязать газете официальную версию, что речь якобы идет о бандитском нападении либералов. Угрызения совести сменились у меня мрачной досадой во время погребения, самого циничного и многолюдного погребения века. |
| When I returned home that night I called Rosa Cabarcas to find out what had happened to Delgadina, but she did not answer the phone for four days. On the fifth I went to her house with clenched teeth. The doors were sealed, not by the police but by the health department. Nobody in the area knew anything about anything. With no sign of Delgadina, I began a furious and at times ridiculous search that left me gasping for breath. I spent entire days observing young female cyclists from the benches in a dusty park where children at play climbed to the top of the peeling statue of Simon Bolivar. They pedaled past like a doe: beautiful, available, ready to be caught in a game of blindman’s bluff. When I had no more hope I took in the refuge in the peace of boleros. That was like a lethal potion: every word was Delgadina. I always had needed silence to write because my mind would pay more attentions to the music than my writing. Now it was the reverse: I could write only in the shade of boleros. My life became filled with her. The columns I wrote during those two weeks were models in code for love letters. The managing editor, annoyed by the avalanche of responses, asked me to moderate the love while we thought of a way to console so many lovelorn readers. | Вернувшись домой, тем же вечером я позвонил Росе Кабаркас узнать, что с Дельгадиной, но телефон не отвечал четыре дня. На пятый, сжав зубы, я пошел к ней домой. Двери оказались запечатанными, но не полицией, а санитарной инспекцией. Соседи ничего не знали. От Дельгадины не осталось никаких следов, и я пустился на поиски, отчаянные, а порою и смешные, так что выбился из сил. Целыми днями я наблюдал за юными велосипедистками, сидя на пыльной скамейке в парке, где дети играли, карабкались на облупившуюся статую Симона Боливара. Мимо ездили, крутя педалями эдакие шлюшки, красивые, доступные, лови-хватай хоть с закрытыми глазами, как в жмурки. Когда надежда иссякла, я укрылся в спокойном мире болеро. Но это действовало словно отравленное питье: там каждое слово было ею. Раньше мне нужна была тишина, чтобы писать, потому что разум мой всегда больше тянулся к музыке, чем к рукописи. А тут стало все наоборот: я мог работать только под звуки болеро. Моя жизнь наполнилась ею. Статьи, которые выходили из-под моего пера в те две недели, были чистыми образцами любовных писем. Заведующий редакцией, раздраженный валом пришедших откликов, попросил меня чуть убавить любовный пыл, пока не придумаем, как утешить эту массу влюбленных читателей. |
| The lack of serenity put an end to the precision of my days. I woke at five but stayed in the darkened room imagining Delgadina in her unreal life as she woke her brothers and sisters, dressed them for school, gave them breakfast if there was any food, and bicycled across the city to serve out her sentence of sewing buttons. I asked myself in astonishment: What does a woman think about while she attaches a button? Did she think of me? Was she also looking for Rosa Cabarcas to find out about me? For a week I did not take off my mechanic’s coverall day or night, I did not bathe or shave or brush my teeth, because love taught me too late that you groom yourself for someone, you dress and perfume yourself for someone, and I’d never had anyone to do that for. Damiana thought I was sick when she found me naked in the hammock at ten in the morning. I looked at her with eyes clouded by desire and invited her to a naked roll in the hay. She, with some scorn, said: | Я не находил покоя, и от этого день шел кувырком. Я просыпался в пять и лежал в потемках, представляя Дельгадину в ее ирреальной жизни: как она будит братьев, как одевает их в школу, кормит, если есть чем, на велосипеде едет через весь город отбывать приговор — пришивать пуговицы. И я спросил себя с удивлением: «О чем думает женщина, когда пришивает пуговицы? Думала ли она обо мне? Искала, как и я, Росу Кабаркас, чтобы выйти на меня?» Целую неделю я не снимал домашнего балахона ни днем, ни ночью, не мылся, не брился, не чистил зубы, так как любовь слишком поздно научила меня, что человек приводит себя в порядок, одевается и душится духами для кого-то, а у меня никогда не было — для кого. Дамиана решила, что я заболел, когда увидела меня в десять утра в гамаке голым. Я окинул ее замутненным вожделением взглядом и предложил вместе покачаться голышом. Она сказала пренебрежительно: |
| “Have you thought about what you’ll do if I say yes?” | — А вы подумали, что станете делать, если я соглашусь? |
| In this way I learned how much my suffering had corrupted me. I did not recognize myself in my adolescent’s pain. I did not go out, so as not to leave the phone unattended. I wrote without taking it off the hook, and at the first ring I would rush to answer it, thinking it might be Rosa Cabarcas. I kept interrupting whatever I was doing to call her, and I repeated this for days on end until I realized it was a phone without a heart. | Тут я понял, до чего же страдание подкосило меня. Я не узнавал сам себя в этих отроческих переживаниях. Я не покидал дом, боясь отойти от телефона. Писал, никому не звонил и при первом же звонке бросался к телефону, думая, что это может быть Роса Кабаркас. То и дело отрывался от занятий и звонил целыми днями, день за днем, пока не понял, что у этого телефона нет сердца. |
| When I returned home one rainy afternoon I found the cat curled up on the front steps. He was dirty, battered, and so meek it filled me with compassion. The manual informed me he was sick, and I followed its rules for making him feel better. Then, all at once, while I was having a siesta, I was awakened by the idea that he could lead me to Delgadina’s house. I carried him in a shopping bag to Rosa Cabarcas’s shop, still sealed and showing no signs of life, but he twisted around so much in the bag that he managed to escape, jumped over the orchard wall, and disappeared among the trees. I banged on the door with my fist, and a military voice asked without opening it: Who goes there? A friend, I said, not to be outdone. I’m looking for the owner. There is no owner, said the voice. At least open up so I can get my cat, I insisted. There is no cat, it said. I asked: Who are you? | Однажды, дождливым вечером, вернувшись домой, я обнаружил на лестнице у дверей свернувшегося клубочком кота. Он был грязный и ободранный, на него было жалко смотреть. Из инструкции я понял, что кот болен, и я выполнил все указания, чтобы вернуть его к жизни. А днем, когда я просыпался после сиесты, мне вдруг взбрело в голову, что кот может привести меня к дому Дельгадины. Я понес его в рыночной корзинке к дому Росы Кабаркас, который стоял все еще опечатанный и без признаков жизни, но кот стал биться в корзинке и в конце концов выскочил, перепрыгнул через изгородь и исчез в саду меж деревьев. Я постучал кулаком в дверь; из-за двери, не открывая ее, голос по-военному спросил: «Кто идет?» — «Свои, — ответил я в том же духе. — Я ищу хозяйку». — «Нет хозяйки», — сказал голос. «Откройте хотя бы, чтобы забрать кота». — «Нет кота», — сказал голос. Я спросил: «Вы — кто?» |
| “Nobody,” said the voice. | — Никто, — ответил голос. |
| I always had understood the dying of love was mere poetic license. That afternoon, back home again without the cat and without her, I proved that it was only possible but that I myself, an old man without anyone, was dying of love. But I also realized that the contrary was true as well: I would not have traded the delights of my suffering for anything in the world. I had spent more than fifteen years trying to translate the poems of Leopardi, and only on the afternoon did I have a profound sense of them: Ah, me, if this is love, then how it torments. | Я всегда считал, что выражение «умереть от любви» — не более чем поэтическая вольность. Но в тот вечер, возвращаясь домой без кота и без нее, я убедился, это не так, я сам, старый и одинокий, умираю из-за любви. И еще я понял, что правда и другое: ни на что на свете я не променял бы наслаждения своим страданием. Я потерял более пятнадцати лет, пытаясь перевести «Песни» Леопарди, и только в тот вечер я прочувствовал их по-настоящему: «Горе мне, если это любовь, то какие терзанья». |
| My going to the paper in coverall and unshaven awoke certain doubts regarding my mental state. The remodeled offices, with individual glass cubicles and skylights, looked like a maternity hospital. The artificial climate, silent and comfortable, invited speaking in whispers and walking on tiptoe. In the lobby, like dead viceroys, were oil portraits of three editors-for-life and photographs of illustrious visitors. The enormous main room was presided over by the gigantic photograph of the current editorial staff taken on the afternoon of my birthday. I could not avoid a mental comparison to the one taken when I was thirty, and once again I confirmed with horror that one ages more and with more intensity in pictures than reality. The secretary who had kissed me on the afternoon of my birthday asked if I was sick. I was happy to respond with the truth so she would not believe it: Sick with love. She said: Too bad it’s not for me! I returned the compliment: Don’t be so sure. | В редакции мое появление в домашней одежде и небритым породило сомнения относительно моего умственного здоровья. Перестроенное помещение, разделенное стеклянными перегородками на индивидуальные кабинки, свет под потолком сделали редакцию похожей на родильный дом. Атмосфера искусственной тишины и комфорта побуждала говорить шепотом и ходить на цыпочках. В вестибюле, точно покойные вице-короли, красовались три пожизненных директора на портретах маслом и фотографии знаменитостей, посещавших редакцию. В огромном парадном зале на почетном месте висела гигантская фотография нынешнего состава редакции, сделанная в день моего рождения. Я не удержался, мысленно сравнил ее с другой, где мне тридцать лет, и еще раз с ужасом убедился, что на фотографиях стареют больше и хуже, чем в действительности. Секретарша, та, что целовала меня на юбилее, спросила, не болен ли я. И я был счастлив сказать ей правду, чтобы она не поверила: «Болен от любви». Женщина воскликнула: «Какая жалость, что от любви не ко мне!» Я ответил комплиментом: «Напрасно вы так уверены». |
| The legal reporter came out of his cubicle shouting that two bodies of unidentified girls were in the city morgue. Frightened, I asked him: What age? Young, he said. They may be refugees from the interior chased here by the regime’s thugs. I sighed with relief. The situation encroaches on us in silence, like a bloodstain, I said. The legal reporter, at some distance now, shouted: | Редактор криминального отдела вышел из своей кабинки, крича, что обнаружены два трупа — девушки, не идентифицированы. Я испугался: «Какого возраста?» — «Молодые, — ответил он. -Возможно, бежали сюда из внутренних районов, спасаясь от убийц, наемников режима». Я вздохнул с облегчением. «Ситуация разрастается тихо, как пятно крови, и захлестывает нас», — сказал я. Редактор, уже издали, крикнул: |
| “Not blood, Maestro, shit.” | — Не кровью, маэстро, а дерьмом. |
| Something happened to me a few days later, when a fast-moving girl carrying a basket he same as the cat’s passed like a shudder in front of the Mundo Bookstore. I followed her, elbowing my way through the crowd in the clamor of noon. She was very beautiful, with long strides and a fluidity in finding her way past people that made it difficult for me to catch up to her. At last I passed her and looked into her face. She moved me aside with her hand, not stopping and not begging my pardon. She was not who I had thought, but her haughtiness wounded me as if she were. I understood then that I would not be able to recognize Delgadina awake and dressed, nor could she know me if she had never seen me. In an act of madness, I crocheted twelve pairs of blue and pink infant’s booties in three days, trying to give myself the courage not to hear or sing or think about the songs that reminded me of her. | Еще хуже было через несколько дней, когда у книжного магазина Мундо мимо меня стремительно прошла девушка с корзинкой, точно такой же, как моя для кота. Меня бросило в озноб. Я кинулся за ней, расталкивая локтями шумную полуденную толпу. Девушка была очень красива и легко скользила в людском потоке, сквозь который мне удавалось пробираться с трудом. Наконец я догнал ее, зашел спереди и посмотрел ей в лицо. Она отстранила меня рукой, не останавливаясь и не извинившись. Это была не та, что я думал, но ее гордая стать сразила меня так, словно это была Дельгадина. И я понял, что не узнаю ее, не спящую и в одежде, как и ей не узнать, кто я, раз она меня никогда не видела. В припадке безумия я за три дня связал двенадцать пар пинеток, голубых и розовых, силясь не слушать, не петь и не вспоминать песен, которые напоминали бы мне о ней. |
| The truth was that I could not manage my soul, and I was becoming aware of old age because of my weakness in the face of love. I had even more dramatic proof of this when a public bus ran down a girl on a bicycle in the middle of the business district. She had been taken away in an ambulance, and the magnitude of the tragedy could be seen in the scrap metal that the bicycle, lying in a pool of bright blood, had been reduced to. But I was affected not so much by the ruined bicycle as by the brand, model, and color. It had to be the one I had given Delgadina. | Я никак не мог справиться с душевным волнением и начал понимать, что я стар, коль скоро так слаб и бессилен перед любовью. Еще более драматическое доказательство этому получил я, когда в людном торговом районе автобус сбил велосипедистку. Ее только что отнесли в машину скорой помощи, но о трагичности ситуации можно было судить по луже свежей крови и груде искореженного металла, в которую превратился велосипед. Но подействовал на меня не столько вид смятого велосипеда, сколько его марка, модель и цвет. Это мог быть только тот самый, который я подарил Дельгадине. |
| The witnessed agreed that the injured cyclist was very young, tall and slim, with short curly hair. Stunned, I hailed the first taxi I saw and took it to the Hospital de Caridad, an old building with ocher walls that looked like a prison bogged down in quicksand. It took me half an hour to get in and another half hour to get out of a courtyard fragrant with fruit trees where a woman in distress blocked my way, looked into my eyes, and exclaimed: | Все очевидцы говорили, что сбитая велосипедистка была молодая, высокая, худенькая, с короткими вьющимися волосами. Обезумев, я схватил первое же проходившее мимо такси и велел везти меня в больницу Милосердия, разместившуюся в старом здании с охряными стенами, похожем на застрявшую в песках тюрьму. Полчаса я метался, чтобы войти в клинику, и еще полчаса — чтобы выйти в благоухавший цветущими фруктовыми деревьями сад, где страдающая женщина преградила мне путь и, глядя прямо в глаза, воскликнула: |
| “I’m the one you’re not looking for.” | — Я — та, которую ты не ищешь. |
| Only then did I remember that this was where nonviolent patients from the municipal asylum lived without restraints. I had to identify myself as a reporter to hospital management before a nurse would take me to the emergency ward. The information was in the admissions book: Rosalba Rios, sixteen, no known employment. Diagnosis: cerebral concussion. Prognosis: guarded. I asked the head of the ward if I could see her, hoping in my heart that he would say no, but I was taken to her, for they were delighted by the idea that I might want to write about the neglected state of the hospital. | Только тогда я вспомнил, что здесь вольно содержатся помешанные из муниципального сумасшедшего дома. Мне пришлось сказать в дирекции, что я журналист, чтобы служащий провел меня в отделение скорой помощи. В журнале поступлений значилось: Росальба Риос, шестнадцати лет, занятия не известны. Диагноз: сотрясение мозга. Состояние: средней тяжести. Я спросил заведующего отделением, могу ли я ее увидеть, в тайной надежде, что мне не разрешат, но меня с радостью повели, надеясь, что я напишу, в каком плачевном состоянии находится больница. |
отрывок случайной книги
(Маркес Габриэль, "Вспоминая моих грустных шлюх")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |