|
[Alpha]
|
сервис для параллельного чтения книг сайт адаптирован под мобильные устройства изучайте английский язык, читая любимые книги 1500 книг в нашей базе на данный момент тексты произведений представлены с образовательной целью (изучение иностранных языков) |
full version |
|
 обратная связь
|
| every now and then it seems as if the sun is going to shine. Get these people out of the way, the farmer's left the furrow ever so slightly ajar! I left them sated and sated I find them, and no lamp lights the way in this terrain. So they plough and rape their wives, and bow and scrape to the works committees, not that the committees have any real power left. Sometimes before you can say Jack Robinson a new skilled worker has been given a dressing down and is waiting in the workshop to be dressed and salted. His field is limited to the very end. There are few women seated at breakfast, which is served by the housekeeper. Opposite the man. With sunglasses shading their drawn worn forlorn eyes. One place exactly is occupied by them. At night they were ridden and rocked like the heavenly horses children learn to ride on. But the children sit more securely in the saddle! This Man takes as many liberties as our president, he is almost as great a burden for us wanderers to bear upon our shoulders. He says that Mozart was a wonderful composer. He too enjoys playing. But on a smaller scale, if you compare the frame. With a little space left over for hobbies. At the Salzburg Festival he has an opportunity to test his stamina. Father agrees with himself. Giving a merry wink, he penetrates his wife's sphincter. She restrains the cry that's straining at the leash, after all, she's a married woman now. Nobody learns to read without paying for it. | Ясное дело, своими лапами он распрекрасно растянет ей зад! Это ведь его собственность, как Бог — наше общее достояние. Мышцы ее скрипят, как старые башмаки, и меньше чем через пять минут рольставни мужа снова закроются. Выезд всегда должен быть открыт, ведь, в конце концов, этому мужчине не приходится переносить жизнь в одиночку, а другие вынуждены терпеть жизнь ежедневно. Женщина служит мужу своим телом большую часть времени, но скоро вновь засияет солнце. Эти люди исчезнут там, где крестьянин оставил борозду слегка приоткрытой! Я покинула их, насытившихся, и возвращаюсь к ним, снова сытым, и ни один луч света не падает к ним на дно. Так они обходятся со своими женщинами и обихаживают со всех сторон могущественных представителей производственного совета, нынче разжиревших, но полностью лишенных могущества. Иногда не успеешь оглянуться, как уже готов новый квалифицированный рабочий, и его можно класть на засолку в цеху. Поле его деятельности ограничено до самого конца. Мало кто из женщин съедает завтрак, поданный хозяйкой, сидя напротив мужа в солнечных очках поверх густо подведенных глаз. Они заняли только одно место. Ночью их гоняли как лошадей небесных, на которых дети учатся скакать. И они еще крепче сидят в седле! Этот мужчина позволяет себе слишком много, почти как наш президент, и таким же тяжелым грузом он лежит на наших плечах, на нас, странниках, отваживающихся сорвать пальто с плечиков и улизнуть. Он говорит, что Моцарт — прекрасный композитор, он и сам любит играть, только не по-крупному, если сравнивать с его форматом. Там остается еще немного места для хобби. На зальцбургском фестивале он может подвергнуть себя длительным испытаниям. Отец находится в согласии сам с собой. Бодро раскачиваясь, он пронзает сфинктер своей жены, которая сдерживает крик, рвущийся с привязи, ведь, в конце концов, она больше не отвязана. Известно же: не помучишься — читать не научишься. |
| The Direktor dips a toe in her cool waters and then emerges from the gloom into the sunshine. In every respect he is at ease in the mansion of himself. He may as well be silent. You can live in a house like snow on the grass of course, but you can keep your chained-up member so busy that the clinking and jingling never stops. There are many women but only one Man. He bends over the woman's hind legs and whispers of the erotic kicks he could get in the brothel any time, instead of which he puts up with her kicks. Erotic! The word was coined for the Erikas of this world, not the Gertis. It is what gives this solemn ceremony its meaning. The Man has to bear the animal within in mind, and what does the animal do when it's been bared? Guess. A conversation with the world and its well-oiled machine parts. In an ante-room where they wait till the women come to their assistance with the musty holes knocked open by the hail. The life's work of some of them will be completely forgotten by the earth. Reliably, though, the Man discovers his ejaculated semen below him, and wallows in the certainty that his child will live on after him, to torment others in his stead. Let's turn a blind eye to it all. Who lays everything waste and nonetheless is always wanting to start afresh? Right. He buys new clothing for the child, and Mother, since Nature has its limits, has to wash it. They show mothers doing so on TV. This mother plays piano, as far as the pedals will take her. | Директор свешивается в ее холодные воды, а потом из сумеречного состояния выбирается на солнце! Значит, он в любом смысле хорошо устроился. Пусть себе молчит! Можно жить в доме, как снег на лугу, само собой разумеется, но можно нагружать звенья своей цепи настолько, что она будет звенеть вовсю. Женщин много, а мужчина один. Он виснет на ее задних лапах и шепчет об эротических переживаниях, которые ему в любой момент может подарить бордель, однако он вкладывает всего себя только в НЕЕ. Эротика — это слово звучит как Эрика, а не как Герти. Это придает праздничной атмосфере особый смысл. Мужчина должен считаться с животным в самом себе, а что получается в борделе? Светская беседа с другими свежесмазанными машинными представителями этого мира помогает скоротать в фойе время, пока к ним не придут на помощь женщины с их темными бороздами, побитыми градом. Земля полностью забудет о трудах и днях таких людей. Однако муж с удовлетворением обнаруживает под собой на постели свой эякулят и нежится в уверенности: его ребенок будет жить после него и продолжит мучить людей в этой деревне. Закроем на это глаза. Кто опустошает все вокруг и, несмотря ни на что, начинает все вновь и вновь? Правильно. Он покупает ребенку новую одежду, а мать, ограниченная, как сама природа, стирает ее. По телевизору это показывают. Мать играет на рояле, пока ее педали носят. |
| The Direktor has fucked his wife's tube enough, now he gapes at an empty screen. Takes a look at himself. And, an amiable stranger inclined over the engine now that it's idle, he fiddles with his pet. As you might stroke a dog. He dribbles saliva on her, 'scuse me. Your home territory isn't where some other man has been before you. For the Man, the woman is a constant factor/ factotum because she keeps her feet on the ground while he aims straight at the heart and writes computer programmes by way of a hobby. That'll leave them speechless. Light shines upon the field. Tomorrow Gerti is sure to be still there. He doesn't want any other man hanging round when she's hanging loose, boring into her when she's bored. Now the Direktor appears from out of his blind corner, works his way into place like the stream pouring into the valley. That's how he'd like it. Formula One impatiently pawing at the starting line. And all around the selfsame night can never cleanse the poor of themselves. Quite the contrary: they're cold, and they have to warm up at their wives' pussies. They don't want to be too late tomorrow, at the factory, our greatest good, where they are not so much wanted as expected. If they are in flight, they are fetched down. Many of them have to saw frost-damaged branches off their fruit trees. The Direktor gobs terrible wads of filth in his wife's ear. She might simply be forgotten, like a rucksackful of rancid sandwiches, it's up to her. Any time at all! She can have the good life, just as long as she doesn't go overcrowding her knickers, just as long as the way inside is kept clear and gritted, so that the Man knows where to go if he's disaffected. Got to slam the ball home, goal! And what of her? He yanks her hair as if he were still steering. Nearing the end, his trembling member crashes into her undergrowth. The Man punches the nape of her neck and the voice in which he addresses her is awesome. Could it be that this woman is thinking of another, better-loved poker? Could it be possible? So it happens that the Direktor's brimful cup passes her by and its contents are deposited on her skin, a heap of refused refuse. This woman is unworthy that the Direktor should incline towards her at an angle of 45 degrees. Let us now drink two quarters, no, three quarters of our fill! At one time the jolly conquerors didn't have so many interruptions to contend with in their conquests. But now there blows a sharper wind. | Директор досыта наокунался в воронку своей жены, теперь он смотрит перед собой, видит самого себя и крутит во все стороны своего домашнего зверька, — очень любезный незнакомец, склоняющийся над мотором, который он больше не гоняет на полных оборотах. Так ласкают собаку. Муж брызжет на женщину слюной (прошу прощения). Родина — это не то место, где до тебя побывал уже кто-то другой. Женщина для мужа — это постоянная (взятая на постой) константа, ведь она стоит ногами на земле, а он целится прямо в сердце и пишет любительские компьютерные программы, от которых все должны лишиться дара речи. Свет падает на поле, и завтра Герти тоже наверняка будет здесь. Никакому другому мужчине не позволено увиваться вокруг нее и упиваться ею, когда ей вдруг станет скучно. Теперь директор выстреливает вперед из мертвой зоны. Он выбирается со своей позиции в самое начало, словно ручей, бегущий в долину. Эти гонки по «формуле 1» ему очень нравятся. Стоять и беспокойно переминаться на старте! А вокруг та же самая ночь не в состоянии очистить бедный люд от самих себя, напротив, им холодно, и им приходится согревать себя в печурках своих жен. Они не хотят завтра опоздать туда, где не слишком желанны, но ожидаемы нашим огромным достоянием, нашей фабрикой. Их полет прерывают. Многие вынуждены срезать с фруктовых деревьев побитые морозом ветки. Директор сыплет прямо в ухо жене отвратительные комья словесной грязи. Жену ведь можно просто забыть навсегда, как рюкзак, набитый заплесневелым хлебом, пусть себе другого поищет. В любое время! Она живет до тех пор, пока ему просторно двигаться в ее трусиках. Пока в нее протоптана и посыпана песком по меньшей мере одна дорожка, по которой муж может вернуться, если ему там больше не понравится. Мяч должен влететь в ворота. А она? Он тянет ее за волосы, словно держит руль в руках. Добираясь до конца, его член в конвульсиях вламывается в ее заросли. В последний момент он выскальзывает наружу. Она слишком зажата. Муж бьет ее кулаком по затылку, устремляя свой гневный рык в ее сторону. Неужели эта женщина мечтает о мягких испарениях над более приятным ей членом? Разве такое возможно? Вот и получается, что доверху наполненную чашу директора проносят мимо нее и выплескивают порцию ущербных нечистот прямо ей на кожу. Женщина не заслуживает того, чтобы муж проявлял к ней склонность хотя бы на сорок пять градусов. Наполним себя наполовину, нет, на три четверти! Раньше торжествующим завоевателям не строили таких препон. Нынче же времена переменились. |
| The people of the country will soon have to rise and shine, harried from one place to another, even before they know where they're at. But wait a moment. Even they enjoy an advantage: springtime will be theirs as well, with its puffing and blowing and zephyrs and fresh air. But in the mean time we shall have achieved far more. Because we shall have forged ahead. We are confident, we go to the theatre or a concert or exhibition where we recognize our own image, cast by nothing but the light of their wretched eyes. Yes, we are on the list! If you take a look down there, you'll see a wild heap of unemployed believers at the mercy of the banks, you wouldn't credit it. The light in those eyes, ah, at the end of the federal highway, has gilded nothing but factory dividends. But they forgot to indicate, and, misjudging the bend, dazzled by the glare of a job at long last, plunged into the river. One really shouldn't go falling asleep at the wheel early in the morning. And what is becoming of the taxes we pay in the mean time? The money is squandered like people, wasted like lives, an expensive sports car in a slim and talented country, see, where industry takes a sharp bend downhill. Of course people are run over elsewhere too. Now let us continue on our restless way, leaving barely detectible tracks on the federal tarmac and to our children a colour TV set and a video recorder per head. | Жители этого края скоро проснутся, гонимые с одного места на другое, прежде чем узнают, где они вообще застряли. Впрочем, постойте, одно преимущество есть и у них: весна настанет для всех, придет и принесет охи и вздохи и массу свежего воздуха. Однако мы между тем достигнем большего, потому что МЫ идем дальше, мы осмеливаемся: мы идем в театр, на концерт или на выставку, где мы узнаем самих себя, поддерживаемых одним только отблеском, который падает на нас из ВАШИХ бедных глаз. Да, мы в черном списке! Пожалуйста, посмотрите вниз, там — неухоженный холм, составленный из безработных кредиторов, которые зависят от прихоти банков. Свет в этих глазах, ах, он не позолотил на повороте шоссе ничего, кроме дивидендов фабрики. Они позабыли включить знак поворота и, повернув не туда, испуганные блеском наконец-то завоеванной работы, скатились прямо в реку. Нельзя по утрам засыпать за рулем. А что тем временем происходит с налогами, которые мы платим? Их растрачивают, как людей, приобретая дорогой спортивный автомобиль в этой стройной одаренной стране, там, впереди, где промышленность закладывает крутой вираж. Где-то в другом месте живут люди и попадают под колеса, мы же продолжим теперь наш извилистый путь, оставляя еле заметные следы на асфальте шоссе, а нашим детям оставив по цветному телевизору и по видеомагнитофону на душу населения. |
| 11 | 11 |
| THEN AT BREAKFAST THEY just can't get enough. The child comes racing down and bounds about before Father, what a young rascal. Little sunshine, he is. Worth his weight in gold. Father wants his son to be a plucky fellow, not a yellow fucker. But it's not plucky the kid is, it's lucky, pushing his luck, always out for the lucky dip at the joke shop in town, always wanting something bought. Me me me. He'll scarcely heed his mates in the distance. They have to watch as the Direktor's son runs out of money (just as they run out of time, time to knock at the door of the business world, which is ajar, neither open to them nor closed). At the Volksschule the son sits in class with kids from poor homes, which is logical enough from an educational point of view, but it's war out there in those cottages! Some of these sons and daughters reek of the byre from their long morning's work with the cattle, up to their ankles in leaden shit. There they all are, the bodies, huddled together, till lack of money sweeps them off to the factories. Never seen flowers like these blowing and fading in the factories? Off the child mischievously skips across the field, upsetting the precarious balance of Nature and natural law. (And the child's quite right to hammer a mole with a stick or whish downhill on skis. But then, you're right too, gentle reader, off for a healthy walk, wrapped up in a genuine, natural cloud of pure new wool.) From time to time a gun is fired into the guts of the forest. Cesspits are meant to protect Nature from human kind and its waste, but who will protect humanity from bank employees who get up early just to look up at the Alps? During the night, thank God, there's been a slight thaw, which keeps would-be skiers in suspense well before they're suspended from the lift. Round the bases of trees, ice is packed like the moulded polystyrene used to pack those delicate hi-tech gadgets that make our eyes pop out. Some would see it quite differently, mind. Here comes the housekeeper with her shopping trolley. The ground, still frozen in places, drones under the wheels as if it were hollow. As well as above us, there must be something below us, too. Have you put your affairs in order, are you having an affair, do you have a fair weather friend? No? Well, just wait till there's a knock at your door. Who knows, maybe one of these slimmed-down well-built jobless fellows out to sell you a magazine subscription. So that you understand the arts and the economy and politics the better. | За завтраком семейству все кажется неимоверно вкусным. Прибегает ребенок, озорник весело прыгает вокруг отца. Солнечная погодка явно к денежке. Отец хочет, чтобы сын рос мужественным и никогда не останавливался на полпути. Во время прогулок ребенок надолго останавливается перед магазинными витринами. Парнишка покупает все только для себя. Своих далеких приятелей он не станет узнавать в лицо, они издали будут смотреть, как сын директора быстро тратит деньги (и как быстро истекает время, в течение которого им еще позволено стучаться в полуоткрытые двери достатка). Сын сидит за школьной партой вместе с детьми из бедных домов, это логично и педагогично, однако в хижинах у нас война! От некоторых сыновей и дочерей пахнет коровником, потому что они, встав пораньше, ухаживали за скотиной, которая по щиколотку стоит в свинцовом дерьме. Они пришли сюда из запертых домов, поднявшись в пять утра. Дети сидят за партами бок о бок, пока нехватка денег в семье не раскидает их по фабрикам. Вы никогда не видели, как цветут и отцветают эти цветы? Директорский ребенок дерзко шествует прямо по полю, чтобы нарушить соотношение между природой и естественным правом (ребенок прав, когда тычет палкой в крота или мчится на лыжах по склону. Правы и вы, когда идете гулять, одевшись для здоровья в натуральные облака из шерсти!) Иногда ружье выстреливает лесу прямо в потроха. Канавы защищают природу от человека и от его потомства, но кто защитит его самого от кредиторов, от банковских служащих, встающих пораньше, чтобы поглазеть на Альпы? Ночью, слава Богу, слегка потеплело, что заставляет лыжников постоянно помнить о стоимости абонемента на подъемник. Лед рассыпан под ногами деревьев, словно белая синтетическая упаковка из коробки с красивым прибором, при созерцании которого у нас словно пелена с глаз спадает. Кто-нибудь другой посмотрел бы на это совсем иначе. Появляется домашняя хозяйка с хозяйственной тележкой. Земля, местами еще мерзлая, гремит под колесами, словно она полая. Наверняка под нами тоже есть что-то особое, не только ведь над нами. У вас ведь есть хороший друг, и он обязательно сводит вас в кино. Что, у вас никого нет? Тогда подождите, пока к вам в дверь позвонят, может быть, позвонит кто-то, кому не удалось найти постоянную работу в этом стройном, хорошо сложенном мире, позвонит, чтобы продать вам абонемент. Чтобы вы научились лучше понимать потребности ваших представителей в области искусства, экономики и политики. |
| Being a man, the Direktor can look down on his wife, since she's sitting down there in her usual place where the light from the window cannot fall upon her. Falling upon her is the prerogative of her husband. It is still dark. Gerti is wearing sunglasses. The boy, agog from the TV, comes romping in squawking with greed for another new thing that this time just has to be bought, to take him out of this good old world fast gadgets and the clothes to go with them, so he will walk in happiness for all of his days. For he wants to go off out with the tide, the boy does. His father, from the dark and mighty planet that is his head, utters a word of command. His choice has fallen upon this morning as the right time to fall upon the mother of this child once again. Improving on his nocturnal performance, he has forced himself upon her, just for a short while, short being the operative word. Just as one sits in an armchair, absorbed for a brief moment only in the contrived honesty of the evening news, the Direktor has settled heavily into her, letting himself drop, docking his nozzle from behind at his favourite pump where he tanks up with the consolations and sacraments of life. If only a man could really work this pump to his heart's content! Super! His words force a way into her ear; he wants to go over her accounts of yesterday's misdemeanour again, he's her master book-keeper. Genuine grass will hopefully make an appearance some time or other, now that we've been sowing the fake seed at scrap car lots and service areas, where even a rubber needs a thorough warming before it's unpeeled. We are so orderly and so spendthrift, spending ourselves, casting our seed upon stony ground and then keeping the fact from our human partners', keeping it to ourselves so that the pleasure's ours alone. His wife's thighs are for him only, the Direktor, the terrible visitant. They roast in the hot oil of his lust. He deep-fries. Busily he unloads on her ramp, palpitating, and some time he'll bring her a present of a brooch or a steel bracelet. And it's over. We're free again. Home. Where we belong. But richer than before, when we laughed at the neighbour. You have an open invitation to come and take a look! Don't worry, nothing will happen when the gentleman with the fizz and bezazz comes knocking at your door to jazz you up and pop your cork! Quite the contrary: a woman's expected to be delighted! Next thing you know he'll be packaging himself up in a box! The blue heavens have serious intentions where the landscape is concerned. Business is flourishing. | Директор как мужчина опять готов проявить склонность к своей жене, потому что она сидит на своем насиженном месте, где на нее не падает свет из окна. Еще темно. На Герти солнечные очки. Прибегает ребенок, взбудораженный своими видениями и телевизором, он врывается в комнату, визжит от жадности, требуя, чтобы на этот раз ему непременно купили что-то определенное, что поможет ему ускользнуть из этого прекрасного мира: скоростной спортивный инвентарь и соответствующую одежду, чтобы дни его были наполнены счастьем. Ибо он, ребенок, хочет отплыть вместе с паводком. Директор с высоты своей могучей темной звезды, которую являет его голова, произносит властное слово. Он выбрал для себя утро, чтобы невзначай нанести матери своего ребенка еще один визит. Совершенствуя свои ночные подвиги, он напросился к ней на самую малую малость. Подобно тому, как опускаются в кресло, чтобы бросить беглый взгляд на наигранную серьезность вечерних теленовостей, он грузно опустился прямо в женщину, подключившись к ней сзади, к раздаточной колонке своей жизнезаправочной станции, куда он отправляется, чтобы утешить себя святыми дарами. Пусть она заправит его до упора! Супер-плюс! Слова его терзают ее слух, он требует, чтобы она еще раз отдала отчет в проступке, совершенном вчера. Он — старший бухгалтер, который в состоянии превратить мелкие волны в мощные валы и водовороты. Когда-нибудь, надеюсь, наружу пробьется настоящая трава, потому что мы по ошибке сажали ее на автомобильных кладбищах и стоянках для отдыха, где даже резину надо разогревать перед тем, как ее стянуть. Да, именно там, где мы вовсю стараемся разбазарить себя, погрузить наш половой орган в глубину и потом умолчать об этом в разговоре с нашим партнером, чтобы наслаждаться в одиночку. Бедра женщины должны быть наготове только для него, для директора, мерзкого и случайного прохожего. Он сварит их в кипящем масле своей алчности. Он похлопочет и о жене, он в конвульсиях сбросит груз на ее погрузочную площадку и подарит ей за это мягкую брошку или стальной браслет. Скоро все закончится, и вот мы снова свободны, у себя дома, там, где нам место, и мы стали богаче, чем прежде, когда мы потешались над соседями. Мы приглашаем их поглазеть на все это! Ничего с вами не случится, если господин из компании любителей понаслаждаться компанейски постучит в вашу дверь, держа в руках шампанское! Вовсе наоборот, женщина будет рада! Не хватает только, чтобы он сам себя упаковал в подарочную коробку! Голубизна неба солидно соответствует окружающему ландшафту, и фирма его процветает. |
| This woman will doubtless be off at the drop of a hat to the hairdresser's, to have herself trimmed for Michael. Brimful of love, the parents clash above the son. Who is immersed in his playthings just as Father is immersed in Mother. Engrossed; it's gross. The manchild alone with his toy. Fetch that child, now. At one time blades of grass grew here, now the knife-blade's at the heart: who could stay calmly on his own pathway and merely look on? They all have to make a song and dance of their sufferings, piss out something creative so that everyone will notice and love them. Everyone asks the son in what way he is superior to the other kids. It's enough to make Mother's breasts squirt milk: the boy just doesn't seem to possess an immortal soul. At least, he gives his mother no joy. Already he wants to be off skiing again, off with the others being taken for a ride on the lifts. Let's hope they don't dare too much and have an accident! Now the mother greedily kisses her child, who twists free of her grip. Benevolently Father paws at the carpet, wishing he were alone with his wife once again to paw her. Sometimes when the child's attention is distracted he shoves a finger or two into the most exciting part of her, that slit, which he finds so enticing that he buys her expensive things to wear so that she can cover it up. Secretly he sniffs his hand. It's a winning hand, as winning as he is, as relentless as the light. Meanwhile, Mother lavishes kisses on him, loving the boy and spoiling him rotten, lavishing toys and junk on him as if they were lovers. Father thumps the table goodnaturedly. He has already made use of the woman today; presumably a child has uses for a mother too. Still, it doesn't do to overdo these things! His son needs to learn a little moderation and modesty, it'll come in handy when he loans his nice new skis to those of more modest means, for a moderate sum, so that he can stuff yet more surprises into his mouth at the sweetshop. The boy is a lazy little local railway. Already he has a flourishing trade going with his various equipment, bearing happiness even to the most oafish ignoramuses (the kind of characters who imagine that roller-skating can help in the quest for a loophole in the system, when everyone knows the Alps are in the way). All these kids know is that it must cost a fair bit to have racing skis. This man and this heavenly woman – how alive they feel when they touch each other up! Their eyes are fixed on each other's as if nails had been driven in. | Наверняка эта женщина при первой же возможности ускользнет из дома, чтобы снова с помощью парикмахера придать себе миниатюрный вид для встречи с Михаэлем. Да, ответственность лежит на ней, чтобы она могла предстать перед ним как лакомый кусочек, мы наедине, яркое солнце! Родители, полные любви, с шумом бьются над своим сыном, который изнуряет себя над своей игрушкой, как его отец изнуряет себя в лоне матери, где играет в одиночку. Ребенка надо срочно отправить. Раньше здесь росла сочная трава, но теперь железные путы охватывают сердце. Никому не дано спокойно оставаться на своей тропе и наблюдать за событиями. Все они вынуждены биться со своим несчастьем или выплескивать из себя творческую струю, чтобы их сразу заметили и полюбили. Ребенка со всех сторон расспрашивают о его высокой прибавочной стоимости по сравнению с детьми бедных крестьян. Мать едва не выплескивает материнское молоко из груди от страха, что у ребенка, по всей видимости, нет бессмертной души, ведь он не доставляет матери блаженства. Он снова хочет без промедления отправиться на горные склоны, туда, куда всех волей-неволей влекут и волокут подъемники. Лишь бы лыжники не переоценили своих возможностей, когда спускаются в долину! Мать жадно целует ребенка, который от нее уворачивается. Отец добродушно водит ногой по ковру, собирая его в складки. Скорей бы снова остаться с женой наедине, чтобы размахивать оглоблей (своим дрекольем)! Когда ребенок на что-то отвлекается, отец сует покрытые пушком пальцы в самую заветную материнскую область, в прогалину, которая притягивает его так сильно, что он покупает жене дорогую одежду, чтобы прикрыть это место. Он тайком нюхает свою руку, такую же удачливую, как и он сам. Такую же резкую, как яркий свет. Мать между тем продолжает любить ребенка все дальше и дальше, любить вниз по течению ручья. Она привязывает его к себе игрушками, погремушками и другим хламом, как это делают влюбленные. Отец в отличном расположении духа бьет кулаком по столу. Он сегодня уже попользовался женой, так почему бы и ребенку не воспользоваться сегодня любовью матери? Но не надо переходить границ! Сын должен научиться скромности, когда он за скромную плату дает покататься на своих красивых новых лыжах тем, кто скромен по необходимости, дает, чтобы потом в кондитерской набить себе рот всякими вкусными сюрпризами. Сын развернул бойкую торговлю своими спортивными снарядами, чтобы счастье коснулось и самых непонятливых. (Они думают, что катание на роликовых коньках поможет им в поиске свободного места в системе, над которой высятся Альпы). Эти дети только и понимают, что нужно платить, если хочешь подержать на горбу спортивные лыжи. Мужчина и его божественная женщина чувствуют себя разбуженными друг другом. Их взгляды приметаны друг к другу крупными стежками. |
| Father the fiddler, pardon me, the violin-player, would doubtless praise his son for working such fiddles. Let him be an example to you, you who administer the snow in this community, even demanding money for the use of this flaky white sporty stuff. There it lies, on the fields of home. And there you go, one of the numberless slaves of sport, wearing the brightly coloured overalls that you sport everywhere you go, whether it's the ski slope or the disco. It's all one. And you're number one. But first you have to be hauled up high, to be close to God, where time is valued more highly than your downhill time recorded with a stop-watch by your lady wife who has come along on foot. Suddenly life is a more familiar thing to you when you're at the snowy brink holding a gadget to your guaranteed-to-wash-out body. The poor can't hold back the waters, they freeze beneath them; all they can do is cautiously step across, with the exalted majesty of the mountains above them, from where no help will ever come, we regret to say, yours faithfully etc. Here they all are, a colourful multitude scattered from their offices, nicely dressed, rejoicing in the taverns, bent over their skis as if over someone they loved, sliding and whooshing right on down, well, that's it, what else did you expect them to do on skis? And then they get together, full of good cheer like a care packet, bundles of fun on the air waves, live from the village inn where an Alpine band is playing, say, and the poor look on and have no idea what's going on or how it is that these stars of the TV screen are there before their very eyes, blown in by a wanton wind. | Пиликающий на скрипке отец непременно воздал бы хвалу предпринимательской жилке сына. Берите с него пример, вы, кто распоряжается снегом здешней общины, с которой вы еще и денег требуете за использование снежинок, этой белесой спортивной белизны! Все останется лежать на уютных пашнях, где вы, один из бесчисленных рабов спорта, еще час назад сносили тяготы своей жизни, одетый в разноцветный комбинезон, в котором вы отправляетесь куда угодно, хоть на горнолыжные соревнования, хоть на дискотеку. Все едино, и вы — единственный и первый. Однако прежде вас должны поднять наверх, поближе к Богу, где время имеет более высокую курсовую стоимость, чем время вашего спуска, застопоренное вашей дорогой супругой, которая сопровождала вас пешком. Жизнь вдруг становится вам более знакомой, когда вы стоите перед снежной пропастью и прижимаете спортивный инвентарь к своему телу, тоже доступному стирке. Бедняки — те не могут удержать воду, которая замерзает под ними, им не остается ничего иного, кроме как осторожно перебираться через нее пред лицом самых возвышенных гор, с которых к ним с глубоким почтением не приходит никакая помощь. Высыпавшие из своих контор разноцветные служащие, красиво одетые, заглядывают на радостях в маленькие ресторанчики и скользят вниз, пригнувшись к лыжам, словно склонившись над любимым человеком, впрочем, они просто скользят вниз. И там, внизу, они сливаются в одно разобщенное целое с теми, кто в худые времена опустился и принял на себя удары судьбы, и участвуют в известной телепередаче, в телепосылке жизни, где царит настоящий народный юмор, например, в «Музыкальном подворье». Местные бедняки тоже глазеют на происходящее, однако ничего толком не разберут. Ибо они не ведают, каким это образом высокое собрание звезд с телеэкрана вздымается ввысь здесь, перед ними. Погода овевает их со всех сторон. |
| Coffee is administered to Mother by the housekeeper. It's not as if she didn't have an unopened bottle hidden away in the wardrobe, mind. It'd be better if the children's group weren't coming today to blow their trumpets. Oh no, they're not coming till tomorrow. To rehearse their song and dance and claptrap for the firefighters' ball. On holidays, various things gather on the turntable, the daily round, and turn out to be the St Matthew Passion or some other tune that pleaseth our ears. Horrified, the woman stares at her hands, which she does not recognize. Language draws itself up erect before her like her husband's penis, you rattle the chain and whoosh off you go downhill. On her day off she's been overwhelmed by a feeling, a sense of the white radiance of Nature, if that's what it really was, mere Nature. Let's all try to look our best and get to know someone and be there just for him to see and no one else. That young man who crossed her terrain in a brief half hour: is he still thinking of her at all? He stepped in the heap she deposited. It's well worth being special, distinctive. The woman's going to ponder life as someone else's goddess. Perhaps we should go along to the hairdresser's too? Afterwards we could take a look at the mangy workers in the workaday Christmas manger. | Прислуга подает матери кофе. А меж тем мать давно уже припрятала непочатую бутылку в платяном шкафу. Было бы лучше, если бы детская группа сегодня не пришла поднимать шум. Нет, дети придут только завтра, чтобы репетировать песенки, толкотню и визготню для предстоящего праздника пожарных. В незанятые работой дни все так прекрасно сливается на диске проигрывателя в божественные «Страсти по Матфею» или в какую-нибудь другую мелодию, способную выдержать испытание нашим слухом. Женщина с отвращением смотрит на свои руки, словно они ей совсем чужие. Слова ее вздыбливаются как пенис мужа там, впереди, где звенят цепи и где все с шумом устремляются вниз. В выходной день ее настигло чувство в тех краях, где природа сверкала белизной: только ли природа тому причиной? Мы все хотим видеть себя красивыми, чтобы познакомиться с человеком и оставаться неизменными в его воображении, только для него одного. Думает ли о ней тот молодой человек, который пересек ее туда и обратно за какие-нибудь полчаса? Он наступил на холмик, который она обособила для него, и это, право, стоит того, чтобы быть чем-то особенным. Женщина пойдет и проверит, каково это, жить для другого человека, словно богиня. Возможно, и мы пойдем к парикмахеру и поглазеем потом на бедных инвалидов труда в рождественских трудовых яслях? |
| In passing, the Direktor gropes deep in the woman's cleavage, where the most important parts of her general appearance are visible. That's right, that's how pictures are supposed to be. This woman won't be going anywhere. She has something to do: take a look at his tail and lick it and insert it into herself. She mustn't be seduced by some character off the street. The countryside is dully aglow, but those who might see it see nothing because their miserable shadows are colliding with those of the jolly sporting crowd, hugging themselves tight to glide, more slippily down the wind. Elsewhere, in places where the unstoppable tourist trade hasn't produced such liveliness and laughter, things are not managed quite so amenably, I fear. In grubby kitchens, cold fire crackles in the eyes of men who have to go to work at five a.m. The leaden sausage lies plumb in their guts, forgotten. Their wives burst loudly into reality, demanding work instead of children. (The children, for their part, can visit the scale-model city at Hadersdorf, Vienna, where the houses are tiny enough to play with and you learn to know your place.) Everyone wants to earn a little extra, so that they too can whoosh away on skis like a fury, come the holidays. After work, that zestful freshness they've achieved by using the right soap is long gone. And, in any case, no one gets anywhere in the paper mill's grey, oppressive halls: all there is up ahead is figures endlessly waiting to be writ down on paper. In the club of the powerful, the Direktor has agreed to give women preferential treatment when it comes to dismissals, i.e. he'll sack them first, to ease the burden on the men when they're at work, at least. And so that the men will have a pretext to give vent to their feelings when the foreman happens to come by. | Проходя мимо, директор запускает руку в ее декольте, из которого выглядывает самое существенное из того, что позволяет жене хорошо выглядеть. Привлекательная картинка. Женщине не сойти с его рельсов, ей предстоит обглядеть, облизать и ввести в себя его плоть. Нельзя допустить, чтобы ее увел тот, кто отсюда смылся. Тускло блестит ландшафт, однако те, кто может видеть, не видят ничего, потому что их бедные тени сталкиваются с тенями бодрых спортсменов, жмущихся к своим собственным телам, чтобы быть более юркими в потоке ветра. Боюсь, что где-нибудь в другом месте все не так гостеприимно, все не так радушно, как здесь, ведь там жизнь не проходит и не исходит весельем, словно неудержимый поток туристов. Холодный огонь бьется на грязных кухнях в глазах мужчин, которые в пять утра отправляются на работу. Отвратительную дешевую колбасу в желудке они уже и не чувствуют. Их жены с громким звуком включаются в реальность и требуют, чтобы работа тоже взяла их в приемные дочери (кое-кто из них отправляется в «Детский городок» в венском районе Хаберсдорф, домишки там совсем маленькие, игрушечные. И ребенок научается гибнуть, пригибаясь пониже). Все они хотят дополнительно зарабатывать, чтобы потом, во время отпуска, скатываться словно фурии по крутым горнолыжным склонам. А потом всей этой свежести, которую они с таким трудом втерли себе в кожу, снова приходит конец. Однако в свинцовых камерах бумажной фабрики им нечего искать, тем более, бумагу предстоит испещрить цифрами. Директор уговорился с союзом сильных мира сего увольнять сначала женщин, чтобы по меньшей мере мужчин можно было разгрузить от работы. И чтобы во власти мужчин находился кто-то, на ком они могли бы отвести душу, если их достанет начальство. Великолепная картинка. |
| Undisturbed, the workers watch each other in the canteen. In the light, they sing like songbirds, singing for sheer life and to make the Direktor happy. Where does it all make sense? In their sensuous wives, in whom life has expressed itself completely. | Рабочие без всяких помех глазеют друг на друга в фабричной столовой. На свету они распевают, словно птицы, чтобы сделать свою жизнь совершенной и доставить директору радость. Где здесь сокрыт смысл? В их чувственных женах, в которых полностью раскрылась жизнь? |
| The Direktor needs his own wife. To each his own; isn't that right? The light of day has already put in an appearance and the shops are opening, though many of the people remain closed. The Man regards his wife, who is nervously waging war over a hairdresser's appointment. He watches her from the side where (as he just noticed) her breasts make a sagging impression. In his memory they are alive, as if he had created and formed them like his own child. At all events – heavens, where is my sting – it will be possible to knead the woman once more. And she belongs to him, she belongs to him: behold how bounteous, the earth and all her fruits! After school, the boy will whizz down a divine mountainside faster than you can catch your breath, you'll be bowled over by the boy (who's inherited everything from his father) or at the very least he'll overtake you. The little creature's spoilt, tagged to Mother's apron strings and thinking it will be like that for ever. But the woman wants to buy youth, she wants to find a new store that stocks it, hence too the new hairdo. To be seen, and to pass by. To pass by that man's house. That man who fed the wild animal in her yesterday. Come to think of it, hasn't she seen other young men before, standing around in bars? Standing still or in motion, they're so lovely, before they too fade from this earth. They're busy, they've got a lot to see to before the skiing weekend, when they'll carry on with their girlfriends, girlfriends who take your breath away, four-colour prints on the skin-deep glossy surface of life, and yet make such a deep impression on your mind. If you ask me, postcards treat landscape more sparingly than time treats women. The scenery, taking a day off, lies tranquil and restful in the picture you buy at the tobacconist's and promptly scrawl full. But time simply goes too far! Like a tempest it digs its trenches in the war-torn features of a woman's ravaged face. Oh no, she'll say, putting a horrified hand over her gleaming mirror image: this is going to need some work. Not just the hairdo, which can vary at various times. Such toil, for a mere variation on a theme, a little night music. Her image breaks free of the mirror's confines and goes a-roving, like her thoughts. She knows where he lives. There he awaits her, the skier, with price tags still attached. We're all of us waiting. For our sack to fill up, that wage packet of the senses, where clouds scurry on by. On the whole it's cloudy in those parts. Let's think how to make ourselves look good, let us think upon increase, for which of us by taking thought cannot add just a little something? | Директору нужна его собственная жена, ведь известно — каждому свое, разве не так? Дневной свет уже явил себя, и продавцы занялись своими делами, в то время как некоторые тщательно скрывают дела от глаз. Муж смотрит на свою жену, которая нервно ведет боевые действия за право на визит к парикмахеру, смотрит на нее с той стороны, с которой он только что заметил, что ее груди несколько поуспокоились. В его памяти они еще живы и подвижны, словно ребенок сам их слепил и придал им форму. В любом случае, Господь небесный, там, куда теперь угодил мой шип, снова придется мять и месить эту женщину. И она принадлежит ему, принадлежит только ему, и обильными плодами нас всякий раз одаряет земля. Ребенок после школы будет скользить вниз с вздымающейся прямо в небо горы, спускаться быстрее, чем вы успеете перевести дух, и сегодня ребенок, унаследовавший себя от отца, переедет вас во время спуска, по крайней мере, он запросто обгонит вас в любое время. Родители балуют это маленькое создание, которое прилепилось к матери и считает, что так будет всегда. Однако женщина хочет заказать себе молодость в новом магазине, вот потому у нее новая прическа. Чтобы показать себя, и чтобы она могла пройти мимо, пройтись перед домом человека, который вчера пробудил в ней животные чувства, пробудил в том загончике, куда животные зимой приходят за кормом. Разве ей не попадались на глаза другие молодые люди, толпящиеся в кафе? Не важно, останутся они или уйдут, они все равно красивы, прежде чем и они покинут наш мир. Они заняты собой, поскольку им предстоит много всего совершить, прежде чем они отправятся на выходные кататься на лыжах и трубить на весь свет вместе со своими подружками, перед которыми стоишь с пустыми руками и диву даешься, как и откуда возникла эта многоцветная печать на гладких страницах жизни и как она способна производить такое глубокое впечатление. Видовые открытки более бережно обходятся с местностью, на них изображенной, чем время обращается с женщиной, как мне кажется. Окрестная природа умиротворенно безмолствует в свой выходной день на маленькой открыточке, которую вы покупаете в киоске и исписываете сверху донизу, однако время заходит слишком далеко! Оно врывается словно буря в давно истертые черты женщины. О, нет — она в испуге закрывает свое лицо перед ярким отражением в зеркале: следует поработать на более широком оперативном просторе, а не только в сфере прически, по-разному растрепанной в разное время дня. Надо постараться и приготовить что-нибудь новенькое, эдакое маленькое разнообразие для маленькой ночной серенады. Ее фигура выламывается из рамы зеркала, забегает далеко вперед, как и ее мысли. Она хорошо знает свой дом, там ее ждет горнолыжник, увешанный ценниками. Мы все ждем, что в нашей мошне снова что-то заведется, в том денежном конверте чувств, где бродят одни облака. Да, климат там очень облачный. Стоит подумать о том, как нам себя украсить, чтобы стать больше, чем мы есть, и доставать себе хотя бы до макушки. |
| The woman is waiting for her husband to set off for the office as per usual. The man is waiting for a chance to get into this wife's crevice again before he puts her on ice for the day. The poor workers have long since been carried off on the avalanche, bags slung over their shoulders. Rest a while! The bus has gone. The child has been transported away; joy-boy will be feeling superior to his fellow-pupils. His life lines have been neatly disentangled, probably by fate, the boy's constant and skilful companion on the slopes, together with whom he's already visited numerous foreign cities. Things have been going well with him ever since he realized his cradle was in a well-to-do house. The other pupils indulge themselves with icecream, which they spin out ad infinitum. Light shines upon this mighty house. It is as if the light were waxing and waning on the waxed parquet floor and polished wainscot. Today the sun's out, just for once: so say I. The woman wants to be off to town, to a boutique, as soon as she can, in order to look nice. Why can the young man not be satisfied with her as his daylong sport? Why must he be off skiing the slopes where they're at their most virgin? Why does he always have to be the one who got there first? Except for last year, when another young fellow with all his male and female friends were having a ball there already. All the woman can think of is what she's going to wear in order to get further ahead, faster, higher. As far as her feelings will carry her. Now let's pack them away again. Her husband cannot assuage her; off he goes now to the factory. To be fair (and, after all, he's one of those who run the fair), he is about 80responsible for her fortune and happiness. He veritably steeps her in it. Why not call in on us some time when you're in pensive mood after your travels and want to sow a whirlwind in the eyes of a fellow-being? Just come on in and ask us to help ourselves and enjoy you! | Женщина ждет, когда ее муж по заведенному порядку отправится в свою контору. Мужчина ждет, чтобы еще раз заглянуть в расщелину жены, прежде чем уложить ее на ледник до конца дня. Бедные работяги давно спустились вниз вместе со снежными лавинами, закинув узелок за плечо. Отдохните немного! Автобус уехал. Ребенка увезли, он гордо высится на фоне соучеников. Его жизненные линии умело размечены (возможно, с таким же умением, с каким ребенок скользит по горным склонам, он уже повидал несколько заграничных городов). Дела у него обстоят хорошо, с тех самых пор, как его колыбельку поставили в доме, где обитает благодетель. Соученики позволяют себе порцию мороженого, бесконечно застревая на замороженном месте. Свет падает на большой дом, словно его лучи порождает лучащийся паркет. Сегодня у нас светит солнце, я так решила. Женщина хочет отправиться в окружной город, как только появится возможность, и обязательно заглянет в дорогой бутик, чтобы выглядеть привлекательно. Почему молодой человек не хочет довольствоваться ею в течение всего дня, почему он, знаток глубоких снегов, скользит по склонам гор там, где лежит снежная целина? Побывать там, где никто до него не бывал! Разве что в прошлом году — там до него куролесил в снегу другой молодой человек со своими друзьями и подружками. Женщина думает только об одном: что ей такое надеть, чтобы забраться быстрее, выше, дальше. Так далеко, насколько далеко способно улететь ее чувство. Пожалуйста, давайте опять его упакуем! Сейчас муж не может утолить ее покой, он отправляется на фабрику. Чтобы обеспечить справедливую оценку (и быть причисленными к людям обеспеченным), скажем, что он отвечает за ее счастье на восемьдесят процентов. Он дает ей это пойло. Почему бы и вам не заглянуть на наш лужок, если вы, погруженные в раздумья и много поездившие, хотите посеять бурю в глазах другого человека. Да, приезжайте и попросите, чтобы от вас здесь получили полное удовольствие! Чтобы иметь мягко подбитые виды на будущее, поглядывая на мир из отдельной ложи (лишь в самых бедных местах под ногами не стелется ковровая дорожка), женщина выходит из дому, покрыв краской себя и свои ногти. Как чудесна и велика природа, в которой бедные видят лишь знаки ограничения скорости и не реагируют на них, чтобы вместе со своими нелепыми автомобилями смешаться с нашим кормом. Вагина женщины полностью пропитана продуктом мужа, бродящим в ней. На бедрах под колготками налипла слизь, порожденная ежедневными привычками директора. Он с удовольствием оставляет знак, что он еще в состоянии размножаться, хотя чернил в авторучке осталось уже немного. Он вполне мог бы разогреть на своем примусе пышный пирог другой женщины, более молодой. В горах быстро холодает. Вы можете спокойно называть это местными условиями, когда лес отражается в водохранилище и трава перед окном тянется ввысь, чтобы смягчить память о домашних баталиях. Сможет ли бедный люд прийти в ярость, если обвести его вокруг пальца, как нас учит налоговое законодательство? Директор бумажной фабрики все еще дивится тому, что работающие у него человеческие орды покупают в одном и том же супермаркете одно и то же, даже если у каждого свой размер и свой вес. Маленькие лавчонки в окрестных селениях давно уже позакрывались, чтобы местный люд не пускался во все тяжкие, потребляя пиво и бутерброды. Этот человек хочет встряхнуть нас как следует с помощью пения бумагоделательных машин (наша промышленность хорошо прозвучала за границей!) и хорового ора, чтобы мы легли на звуковой бруствер, обращенный против нас. Одним пинком можно добиться, чтобы страсть, этот независимый депутат человека, безусловно отказалась от желания отдать свой пронзительный голос. Тогда женщина успокоится. Из комнат, в которых за ней ведется охота исключительно из-за ее уникального деликатеса — половой принадлежности, крики разносятся до небес, вопли в память великой битвы слышны за забором. Мужчина и женщина давно уже оказывают друг на друга воздействие, скоро они встанут и пойдут отмываться друг от друга. Кое-кто сегодня снова не появился в церкви, где со статуй сочатся капли, а иные снова не оказались среди избранных. Лесоруб под своей задубелой кожей и под звучащую сводку погоды проживает короткую жизнь в своей жене, работающей в универмаге. Ее становление прошло от школы до сеновала, и вот их уже трое, и они радуются жизни на кухне, в их жизненной мастерской, где их отделывают и не обтесывают, потому что другого помещения у них нет. Им приходится оставаться друг с другом. Природа сколачивает человека по его натуральной мерке, а затем приводит его в трактир, чтобы человеку можно было выступить из берегов. Дома он застывает перед продуктами своих чувств, перед детьми, и размышляет о том, как бы ловчее гонять их по дому и размазывать по стенкам. Иногда дети здесь кончаются раньше, чем их успевают создать родители, шоркаясь друг о друга слизистыми оболочками. При этом требуется гарантировать постоянство и развитие, в то время как хозяева страны отравляют деревья в округе, а бумага, которую делают рабочие, через пятьдесят лет растает, словно знамения на небе. Бесполезная, как их гнев. Напрасная, как вопрос, носить ли женщине брюки или юбку — брюки ей дома надевать не позволено. Как их травмы, которые они получают на работе, пока не окажутся совсем непригодными для употребления, тогда и их удовольствия быстро улетучиваются. У колонки они подставляют ладонь под струю. И чувствительная грудь женщины перетекает в бесформенную нижнюю часть ее тела, где ветвится растение, в которое с яростью вгрызается врач. В больницу по пустякам не ложатся. И в какой-то момент беснующиеся вдруг ощущают голод и стреляют себе прямо в голову из охотничьих ружей, которые заводятся в потаенных уголках домов, словно плесень. По меньшей мере, они нашли в вас усердного и честного мастера, чтобы ребенок, прежде чем наложить на себя руки, выучился на автомеханика. |
| To have a well-padded vantage point, a box of her own from which to command a royal view of time (it's only the poorest of the poor who can't afford a carpet under their feet), the woman leaves the house, having first painted herself and her fingernails. How wonderfully vast Nature is. All the poor see of it is the speed limit signs, which they disregard before being recycled in our fodder along with their unruly cars. This woman's vagina has been pumped full of her husband's fermenting product. Her thighs under the panty-hose are sticky with the Direktor's daily slime. He likes to show that he could duplicate himself if he wanted, even if there's not much ink in his machine any more. He'd have no problem at all toasting some other, much younger crumpet under in awe at the face revealed thereon. What a difference between a hundred and a thousand note! A whole world of difference, enough to bridge the abyss between. The woman takes the highway's serpentine bends in her car. She wants to hear that young man say yes today, having heard him yesterday. As soon as possible. She will appear amongst us, at the foot of the inaccessible stairs. Rifts yawn wide in the mountains, but we remain below, too clumsy to handle the wildness in us. The young man will stare a wide open unlocked stare when he sees the new hairdo. It is much the same for people in these parts, caught between the creatures they care for (hundreds of dead trout in the stream because the sluices were opened too suddenly) and the work they do but don't care for. Their work is the careless gift of a factory manager. That is how we describe the progeny of the mind. | Жена директора прихорашивается — это написано у нее на лице. Она расфуфыривается. Природа предоставляет ей для этого свой покров. Женщина под слоем косметики, с которой она ощущает себя человеком, преодолевает большее пространство, чем образуют все горы, вместе взятые. Поэтому она не надеется на природу в том, что касается ее лица. Великая сила природы затрудняет ей дыхание, и женщина садится в свою машину. И вот в отчем крае воображения она видит своего нового оруженосца, и на себя она смотрит совсем другими глазами. Пусть ее предчувствия попадут в цель! Вокруг на нее глазеют птичьи головы потерянных людей, насаженные на колья ее забора. Женщины в деревне смотрят так, словно никогда не видели других стран, кроме своих маленьких владений, где по вечерам их повелители вдыхают в них свое дыхание. Еще от своих матерей они научились постоянно обращать внимание на деньги и дивиться тому лику, который на них изображен. Между сотенной и тысячной огромная разница! Между ними лежит целый мир, способный перебросить мост через пропасть. Женщина на автомобиле наматывает на колеса серпантин шоссе. Ей снова хочется, чтобы молодой человек, лекцией которого она вчера наслаждалась, как можно скорее обратил на нее свою сильную речь. Женщина является среди нас, у подножия недоступных лестниц. Горы испещрены ущельями, но мы остаемся внизу, мы слишком беспомощны перед диким началом в нас. Молодой человек широко раскроет глаза, когда увидит новую прическу. Примерно так обстоит дело с людьми, которые находятся как раз посередине: между своими животными, о которых они заботятся, — сотни форелей сдохли в ручье, потому что слишком быстро сбросили воду с плотины, — и своей работой, которую они себе обеспечили. Работа — небрежный подарок владельца фабрики. Так мы описываем дитя и его умственное содержимое. |
| They romp and ruckus on the slopes. The lifts haul their watertight load, sealed in a plastic container, with Nature's invitation dangling, up across the frozen-stiff landscape boarded up with skis. The land seems terrible under the skis, whereas at one time it was manifold or simply folded. Snow machines retch out in front of raucous day trippers from Vienna. Every one of them thinks he's an ace on skis. Perhaps we'll stay here a while longer. Already we've been on this earth for aeons, to change it, and now it is coming to an end beneath us. Skiers only toy with the landscape, don't worry, they're not too wary: they wander upon the face of the earth, with their enormous private parts, and stamp out every fire. City folk go up to the top for sheer love of speed, and sheer speed sends them down to the bottom again. Oh, if only they could get out of themselves again! They would fly about under the sun, honest masters, showing what they have made of themselves and of others. They have commingled with others and brought forth further sporty types. Their children will take skiing lessons with their parents' piggy sutures still before their eyes. Sport, that painful nothingness – why should you of all people go without it, if you don't have much else to lose? There's no furniture here, but the jump-suits, goodies and splendour plus the absurd and ill-matched headgear will bear all before them, and, if not, just jump over the wee mountain! Behind it there's sure to be another one that will swallow up everything that fits into us. The Alps have long since started feeling the ravages of modishness, murder and mores: in the evenings we all roll about laughing at some clown with a concertina going through his capers for us. All about, the villagers are asleep. For them the mountains do not part when they drive to work in the morning. On their bikes, or belted tight in their tiny cars, they jolt over every bump till at last they open the gate to the employees' enclosure. Some of them make it to the top, true, if they have well-steeled footwear and nerves. Quiet, please. When all's said and done, people are at work here with their animals, each in a separate cage. | Они резвятся на склонах. Вверх по уступам горы подъемники тянут свой груз в водоотталкивающей упаковке, на котором болтается карточка с приглашением от матушки-природы, запаянная в пластиковую оболочку. Да, земля эта жутко расцвела под их лыжами, расцвела там, где она изначально была столь многогранной или просто с выступающими гранями скал. Снежные пушки выплевывают заряды прямо перед буйнопомешанными туристами из Вены, приехавшими на один день. Каждый из них считает себя снежным снарядом, крутым асом. Здесь мы, пожалуй, задержимся подольше, мы существуем на белом свете уже несколько эонов, чтобы изменить мир, а здесь он заканчивается прямо под нами. Лыжники только заигрывают с ландшафтом, не бойтесь, они не слишком робкие. Они странствуют по земле, гордо неся свои гигантские причиндалы, и готовы затоптать любой костер. Страсть к скорости увлекает горожан к самым вершинам, и та же скорость вновь швыряет их вниз. О, если бы они еще раз могли как следует выйти из себя! Они бы облетели вокруг солнца, честные мастера, демонстрирующие, что они могут сделать из себя и из других. Они смешались с другими людьми и произвели на свет новых спортсменов. Их дети закончат лыжные курсы, сохраняя швы своих родителей на лице. Спорт — это болезненное ничтожество — отчего же именно вам от него отказываться, если вам особо нечего терять? Дорогая мебель здесь не выставлена, однако стоимости комбинезонов, оснастки и роскошных аксессуаров вместе с совершенно не подходящими и абсурдными головными уборами не положено никакого предела, а если таковой и имеется, то через эту горку все просто перепрыгивают! А за этой горкой вырастает другая, и она примет на себя все, что в нас помещается. К Альпам давно примерились острые зубы моды, смертей и постоянных привычек, а по вечерам мы покатываемся со смеху, слушая местного шута с гармошкой, шмыгающего между нами. Вокруг спят деревенские жители. Когда эти люди по утрам отправляются на работу, горы перед ними не расступаются. Они подпрыгивают на каждой кочке, когда едут на велосипедах или пристегнувшись к сиденью малолитражек, пока им, наконец, не будет позволено распахнуть ворота, ведущие в ухоженный парк служащих. Да, многим удается карьера, если их ноги и чувства хорошо подбиты железом. Прошу тишины. В конце концов, и здесь люди работают перед своими животными, каждый в собственной клетке. |
| And not one stretches out a hand for one of these skiing creatures making craters in the ground to stop them. Not one is exempt from the laws of the earth, which decree that heavy things must go down, they can test it for themselves. Some of them are wearing sunglasses. They look at each other. They think of gobbling each other up. Sex is planned for the evening a la nouvelle cuisine: not much, but choice. Redly the weather steams in its basin, our forks clink, the golden heads bow down, the mountains are motionless. Thousands of offensive persons come flinging down the slopes. And a few hundred superfluous persons are busy making paper, a commodity that is devalued even faster than people are worn out by sport. Still want to read on? And breed on? No? See. | Никто не протянет руку и не схватит этих горнолыжных тварей, буравящих в земле воронки, не воспрепятствует им в этом. Никто не свободен от земных законов, которые гласят, что тяжелый предмет всегда должен падать вниз, иначе им придется испытать это на собственной шкуре. Многие носят солнечные очки. Они разглядывают друг друга и думают о еде. Вечером планируется переспать с кем-нибудь по правилам французской «новой кухни»: порция маленькая, но изысканная. Погода источает из своей тарелки багровый пар, стучат вилки, склоняются золотые головки, горы застыли в тишине. Тысячи бесшабашно-непристойных людей швыряют себя вниз по крутым склонам. А несколько сот лишних людей производят бумагу — товар, обесценивающийся еще быстрее, чем изнашивает нас спорт. У вас все еще не пропало удовольствие от чтения и страсть к жизни? Нет? Ну, тогда продолжим. |
| The woman ventures into town, where her husband used to park his car and inhale hot water at the sauna. Never mind. She hangs upon his balls and cliffs, aslant his genital stairway, his very own wife, beside whom he is found by Sleep when Sleep goes looking for him. This woman is now his luxury, he pours into her till she overfloweth. The man is there to have a small matter about his person put right, and the women, in order to renovate him, have dressed in the most risque of ways! Red lights burn at the windows of the establishment, but it is no longer as much frequented as it used to be. To snatch a breathing space, the men tend more frequently to catch the figgy snatches of their wives in their fists and squeeze them out. First they tie their pets' feet so that they'll find them again under a new dress. Now they're on intimate terms with their wives, without considering them their equals. The sun shines on the path. The trees stand there. They too are done for now. | Женщина отважилась поехать в окружной город, туда, где ее муж парковал свою машину и вдыхал горячий пар в сауне. Ничего не поделаешь. На его мошонке и на выступах, косо пристроенных на площадке его гениталий, повисла его собственная жена, рядом с которой директор обретает сон, когда отправляется на поиски покоя. Жена стала его излишеством, он изливается в нее, пока она не переполнится через край. Мужчина существует для того, чтобы дать женщине позаботиться об одной мелкой штуковине на его теле, а женщины одеваются столь рискованно, чтобы обновить мужскую плоть! Соответствующие апартаменты отмечены красными фонарями, светящими из окон, но посетителей здесь намного меньше, чем прежде. Чтобы перевести дыхание, мужчины все чаще умело берут фиговые плоды своих женщин в ладони и выдавливают из них сок. Перед этим они стреноживают своих домашних животных, чтобы вновь застать их там, где оставили, прикрыв их тела очередной обновкой. Нынче они со своими женами накоротке и не считают их ровней себе. |
| The disease, gentlemen, is paving your way to the familiar sex, from which you always used to want to flee. Now trusting your partner is a matter of life or death. The only alternative is a visit to the specialist. To think that back then every route seemed open, and you, dear traveller, would take any one of them, happy in your immortality, and play all the tunes on your mouth organ. To think how glum you tended to be if your instrument was blunt! Now, watching, we twirl each other round on the spine and, steaming with greed, serve ourselves up in our own juice. That terrible regular visitant of sex eats at home now. He likes home cooking best. At last the man and the thing that dangles and dongs before him are one. In the old days he used to keep his wife well clipped as if she were a hedge, now he's the one who's overgrown. A bagatelle. Sooner or later, every man has to learn the knack of ramming his female partner's asshole in peace and tranquillity, for there is no other partner, this woman is quite enough. The men have plumped out now, refleshing and refreshing their senses, which are close to hand. In the old days, every woman used to be served up as the man wished. Now he empties himself into his own, no problem, she'll wash up after him. The terrible visitant revels in her bed-warm cheeks. He himself is concentrating on keeping up the erection out at the end of his pelvis, where it bubbles and froths. He's forever afraid of being off form and finding some amiable stranger taking his place. Ah, lust! How one would like to make it the cornerstone of self! But I wouldn't go ahead and build on it if I were you. | Солнце освещает дорогу. Вдоль нее стоят деревья. Теперь и с ними покончено. Новомодная болезнь устилает вам путь в привычные половые щели, уважаемые господа, туда, откуда вы раньше постоянно хотели дать деру. Теперь это стало вопросом жизни — вы можете доверять своей партнерше, иначе вам остается только прямая дорога к врачу. А ведь прежде перед вами, казалось, были открыты все пути, на которые вы, излюбленные путешественники, сворачивали, ощущая счастье от вашего бессмертия и исполняя на вашей карманной гармонике разные номера. Как часто вы расстраивались из-за своих бесплодных инструментов! Нынче все мы, глядя друг на друга, крутим рукоятку и, дымясь от жадности, подаем себя под своим собственным соусом. Отвратительный завсегдатай полового чувства теперь питается только дома, ведь там вкуснее всего. Наконец-то мужчина соответствует своей штуковине, которая болтается на нем и встает на дыбы. Раньше при каждой возможности он окорачивал жену как живую изгородь, а теперь он сам дико разрастается перед ней. Такая вот малость! Каждый должен обучиться обращению с ней, чтобы отполировать задницу своей партнерше и упокоиться с миром, ведь прежнего простора в выборе других партнеров больше нет, а эта женщина достаточно просторна! Нынче мужчины стали дороднее, и теперь им ближе и роднее чувства, за которыми далеко ходить не приходится. Прежде мужчине любую женщину готовили по его желанию. Нынче он опрастывается в собственную жену, уж она-то снова ополоснет его столовый прибор. Отвратительный гость наслаждается ее ягодицами, согретыми простыней. Он полностью сосредоточен на том, чтобы поддерживать эрекцию на заросшей лужайке своего таза, в котором все булькает и пузырится. Он живет в постоянном страхе, что утратит форму и что его заменит какой-нибудь любезный незнакомец. Да, похоть. Все хотят выстроить себя из нее! Но вот использовать ее как строительное основание я бы вам, будь я на вашем месте, не советовала. |
| Like beasts of prey they slink along their blossoming lanes, casting down ramblers and rocks. With their mighty packs of genitals these men are out searching for a bosom where they can lay their heads for good. The herd is still docile as yet. Their meat's still sealed in cellophane, clearly visible, but soon, when the sun touches and turns it, it'll bloat and grow and juice will come from the tiny slit. And then the sun will be beating down, the moist deposit will burst, the acrid smell of sex will whiff across the parking lots, and eyes will be yoked together two by two till the cart lands in the ditch and wishes go wandering off without their master, looking for another animal to pull along. Men shall not have lived in vain. If they wish it, women will piss in their faces. They lie still under the tree of sex, the planting of which they superintended themselves, and now they in turn are watered by the tree. If it'll get her a new brooch, Gerti will do that at home too, if a fist is thumped into her manured bed till her earth opens up and she relaxes her sphincter. Pleasures such as this are available to each and every one of us. We don't need to hide away in our closets of wretchedness, hemmed in by furniture and nothing but. People looking higher and higher so that they won't have to lower their standard of living. | Вечные странники крадутся, словно дикие звери, по улицам в пышном цвету, сбрасывая вниз обломки скал. Для мощных взрывпакетов им, этим мужчинам, требуется милое и уютное лоно, в котором они могли бы постоянно обитать. Пока они в стаде, они еще робки, и мясистые заряды их покрыты потом прозрачных пластмассовых пленок. Но скоро, когда солнце обожжет их своими лучами, они восстанут, сок потечет из узенького канальца, становящегося все шире и шире, а потом солнце ударит во всю мощь, влажная мусорная свалка взорвется, и резкий запах их пола разнесется над автомобильными стоянками. Зрачки сужаются в напряжении, когда они пытаются сравнить и сравнять дважды два, до тех пор, пока их колымага не приземлится где-нибудь в канаве и их желания, освободившись от сбруи, не отправятся побродить в поисках нового животного, которое могло бы их оттуда вытянуть. Мужчины не зря пожили на этом свете. Им писают прямо в лицо, когда они того захотят, и они тихо лежат под половым кустиком, растительность которого оберегали. Теперь кустик поливает их сам. За какую-нибудь новую брошку на такое способна дома даже прохладная Герти, если крепко сжатым кулаком как следует двинуть в ее унавоженную грядку, чтобы земля разверзлась, а она сама оттаяла и расслабила свой мускул. Такое удовольствие может позволить себе каждый из нас, не прячась в нашем унынии, в нашем укрытии, где нас окружает одна только мебель. Мы ведь люди, постоянно следящие за собой, чтобы не понизились наши жизненные стандарты. |
отрывок случайной книги
(Елинек Эльфрида, "Похоть")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |