|
[Alpha]
|
сервис для параллельного чтения книг сайт адаптирован под мобильные устройства изучайте английский язык, читая любимые книги 1500 книг в нашей базе на данный момент тексты произведений представлены с образовательной целью (изучение иностранных языков) |
full version |
|
 обратная связь
|
| Although Mary treated us and the staff with great gentleness, she never forgot that she had a grudge against Africans in general, and she used to pick on any strange ones that came to camp. She would grin at them ingratiatingly and slap her chest, or turn somersaults - anything to gain their attention. By her antics she would lure them closer and closer to the cage looking the picture of cheerful good humour, while her shrewd eyes judged the distance carefully. Suddenly the long and powerful arm would shoot out through the bars, there would be a loud ripping noise, a yelp of fright from the African, and Mary would be dancing round her cage triumphantly waving a torn shirt or singlet that she had pulled off her admirer's back. Her strength was extraordinary, and it cost me a small fortune in replacements until I put her cage in such a position that she could not commit these outrages. | Хоть Мэри и относилась к нам со Смитом и ко всем нашим помощникам очень нежно, она никогда не забывала, что у нее есть зуб против африканцев, и вымещала свою вражду на всех чужих, которые появлялись в лагере. Она зазывно им улыбалась, била себя в грудь или крутила сальто — она была готова на все, лишь бы привлечь их внимание. Разнообразными уловками она заманивала посетителя все ближе к клетке и казалась ему воплощением веселья и доброжелательности, а сама зоркими глазами точно определяла расстояние. Внезапно сквозь прутья высовывалась длинная, сильная рука, слышался громкий треск рвущейся ткани, испуганный вопль застигнутого врасплох гостя — и вот уже Мэри торжествующе пляшет в клетке, размахивая разорванной рубашкой или фуфайкой, которую сорвала со своего восторженного поклонника. Силой она обладала необыкновенной, и мне пришлось истратить кругленькую сумму на возмещение убытков от ее шалостей, поэтому вскоре я переставил ее клетку так, чтобы Мэри не могла больше развлекаться подобным способом. |
| The monkey collection kept up a continuous noise all through the day, but in the afternoon, at about four-thirty, this rose to a crescendo of sound that would tax the strongest nerves, for it was at this time that the monkeys had their milk. About four they would start to get impatient, leaping and jumping about their cages, turning somersaults, or sitting with their faces pressed to the bars making mournful squeaks. As soon as the line of clean pots was laid out, however, and the great kerosene tin full of warm milk, malt and cod-liver oil, sugar and calcium came in sight, a wave of excitement would sweep the cages and the uproar would be deafening. The chimps would be giving prolonged hoots through pursed lips and thumping on the sides of their cages with their fists, the Drills would be uttering their loud and penetrating ar-ar-ar-ar-ar-ererererl cries, like miniature machine-guns, the Gue-nons would be giving faint, bird-like whistles and trills, the Patas monkeys would be dancing up and down like mad ballerinas, shouting proup ... proup plaintively, and the beautiful Colobus, with her swaying shawl of white and black hair, would be calling arroup! arroup! arroup! ye-ye-ye-ye! in a commanding tone of voice. As we moved along the cages, pushing the pots of milk through the doors, the noises would gradually cease, until all that could be heard was a low snorting, sucking sound, interspersed by an occasional cough as some milk went down the wrong way. When the pots empty, the monkeys would climb up on to their perches and sit there, their bellies bulging, uttering loud and satisfied belches at regular intervals. After a while they would all climb down again on to the floor to examine their pots and make quite sure there was no milk left in them, even picking them up and looking underneath. Then they would curl up on their perches in the evening sun and fall into a bloated stupor, while peace came to the camp. One of the things that I find particularly endearing about monkeys is the fact that they are completely uninhibited, and will perform any action they feel like with an entire lack of embarrassment. They will urinate copiously, or bend down and watch their own faeces appear with expressions of absorbed interest; they will mate or masturbate with great freedom, regardless of any audience. I have heard embarrassed human beings call monkeys dirty, filthy creatures whe: :hey have watched them innocently perform these actions in public, and it is an attitude of mind that I always find difficult to understand. After all, it is we, with our superior intelligence, who have decided that the perfectly natural functions of our bodies are something unclean; monkeys do not share our view. Similarly, one of the things I liked about the Africans was this same innocent attitude towards the functions of the body. In this respect they were extremely like the monkeys. I had a wonderful example of this one day when a couple of rather stuffy missionaries came to look round the camp. I showed them our various animals and birds, and they made a lot of unctuous comments about them. Then we came to the monkeys, and the missionaries were delighted with them. Presently, however, we reached a cage where a monkey was sitting on the perch in a curious hunched-up attitude. Oh! What's he doing? cried the lady gaily, and before I could prevent her she had bent down to get a better look. She shot up again, her face a deep, rich scarlet, for the monkey had been whiling away the hours to meal time by sitting there and sucking himself. We hurried through the rest of the monkey collection in record time, and I was much amused by the expression of frozen disgust that had replaced the look of benevolent delight on the lady missionary's face. They might be God's creatures, her expression implied, but she wished He would do something about their habits. However, as we rounded the corner of the marquee we were greeted by another of God's creatures in the shape of a lanky African hunter. He was a man who had brought in specimens regularly each week, but the past fortnight he had not come near us. Iseeya, Samuel I I greeted him. Iseeya, Masa, he said, coming towards us. which side you done go all dis time? I asked; why you never bring me beef for two weeks, eh? Eh! Masa, I done get sickness, he explained. Sickness? Eh, sorry, my friend. Na what sickness you get? na my ghonereah, Masa, he explained innocently, my ghonereah de worry me too much' The missionaries were among the people who never called twice at the camp site. | Обезьянник шумел непрерывно весь день, но ближе к вечеру, около половины пятого, шум нарастал настолько, что не выдерживали даже самые крепкие нервы: в это время обезьянам давали молоко. Часа в четыре они начинали проявлять нетерпение — принимались прыгать и скакать по клеткам, крутили сальто или прижимались лицом к прутьям и жалобно повизгивали. А как только появлялись чистые миски и огромные керосиновые бидоны с теплым молоком, солодом, рыбьим жиром, сахаром и кальцием, все клетки захлестывало волнение и нарастающий гомон совсем оглушал. Шимпанзе протяжно ухали сквозь губы и стучали по стенкам клетки кулаками; дрилы выкрикивали свое пронзительное «ар-ар-ар-ар-иририп!», точно крохотные пулеметы; белоносые и усатые мартышки тихонько посвистывали и совсем по-птичьи издавали переливчатые трели; красные мартышки плясали, как сумасшедшие балерины, и заунывно кричали «прруп! прруп'». а красавцы гверецы с развевающейся черно-белой гривой строго и повелительно звали: «Арруп! Ар-руп, йи, йи, йи, йи!» Мы двигались вдоль клеток, вталкивали в них миски с молоком, и шум понемногу стихал: под конец слышалось уже только похрюкивание, чмоканье да изредка случайный кашель, если молоко попадало не в то горло. Опустошив миски, обезьяны взбирались на свои жердочки и сидели там, выпятив раздувшиеся животы, и время от времени громко, удовлетворенно рыгали. Через некоторое время все они спускались вниз на пол, осматривали миски и убеждались, что в них нет больше молока; иногда они даже поднимали миски и оглядывали донышко с обратной стороны — нет ли там каких-нибудь остатков. Потом они обычно свертывались калачиком на своих шестах и впадали в блаженное состояние оцепенения в лучах вечернего солнца — и тогда на лагерь нисходили мир и покой. Особенно мне нравится в обезьянах то, что они совершенно чужды условностей и делают все, что им придет в голову, не испытывая ни малейшего смущения. Они обильно мочились или опорожняли кишечник и, нагнувшись, следили за тем, как это происходит, причем на их физиономиях отражался живейший интерес. И спариваются они, нимало не стесняясь глазеющей публики. Я сам слышал, как смущенные зрители называли обезьян грязными, непристойными животными, потому что они простодушно отправляют свои естественные потребности, не интересуясь — смотрят на них или нет, и, право же, не могу понять, с какой стати люди возмущаются. В конце концов, это мы, с нашим высшим разумом, решили, что совершенно естественные потребности нашего организма — нечто грязное и неприличное, а обезьяны не разделяют нашу точку зрения. |
| In Which we Walka Good | ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ, в которой мы «ехать хорошо» |
| The last few days before you and the collection join the ship that is to take you back to England are always the most hectic of the whole trip. There are a thousand things that have to be done: lorries to hire, cages to strengthen, vast quantities of food to be purchased and crated up, and all this on top of the normal routine work of maintaining the collection. | Последние несколько дней перед тем, как мы со своим зверинцем ступим на борт парохода, который отвезет нас обратно в Англию, всегда оказываются самыми лихорадочными за всю поездку. Предстоит сделать тысячу дел: нанять грузовики, укрепить клетки, купить и упаковать в корзины великое множество пищи для зверей — и ведь все это сверх обычной работы по уходу за ними. |
| One of the things that worried us most were the Idiurus. Our colony had by now diminished to four specimens, and we were determined to try to get them safely back to England. We had, after superhuman efforts, got them to eat avocado pears as well as palm-nuts, and on this diet they seemed to do quite well. 1 decided that if we took three dozen avocados with us, in varying stages from ripe to green, there would be enough to last the voyage and with some left over to use in England while the Idiurus were settling down. Accordingly, I called Jacob and informed him that he must procure three dozen avocados without delay. To my surprise, he looked at me as though I had taken leave of my senses. | Едва ли не больше всего нас заботили сони-летяги. Наша колония с каждым часом таяла, в ней осталось всего-навсего четыре зверька и мы решили во что бы то ни стало довезти их до Англии. После сверхчеловеческих усилий нам удалось заставить их есть наряду с орехами масличной пальмы плоды авокадо. На этой диете они как будто чувствовали себя совсем недурно. Я решил, что если мы возьмем с собой три десятка авокадо различной зрелости, от вполне спелых до зеленых, их должно хватить на все путешествие и даже еще немного останется на первое время в Англии, пока летяги свыкнутся с новыми условиями. Итак, я позвал Джейкоба и велел ему достать поскорей три десятка авокадо. К моему изумлению, он посмотрел на меня как на сумасшедшего. |
| avocado pear, sah? he asked. | — Авокадо, сэр? — переспросил он. |
| yes, avocado pear, I said. | — Да, авокадо, — подтвердил я. |
| I no fit get um sah, he said mournfully, | — Я не могу его достать, сэр, — горестно сказал Джейкоб. |
| you no fit get um? Why not? | — Не можешь достать? Почему же? |
| avocado pear done finish, said Jacob helplessly. | — Авокадо, он кончится, — беспомощно пояснил Джейкоб. |
| finish? What you mean, finish? I want you go for market and get um, not from kitchen. | — Кончились? Как это кончились? Я же не на кухню тебя посылаю, сходи на базар и купи. |
| Done finish for market, sah, said Jacob patiently. | — И на базар он тоже кончился, сэр, — терпеливо объяснил Джейкоб. |
| Suddenly it dawned on me what he was trying to explain: the season for avocado pears had finished, and he could not get me any. I would have to face the voyage with no supply of the fruit for the precious Idiurus. | И вдруг я понял, что он пытается мне втолковать: сезон авокадо прошел, их больше нигде нельзя достать. Придется мне пуститься в путь без запаса фруктов для моих драгоценных летяг. |
| It was just like the Idiurus, I reflected bitterly, to start eating something when it was going out of season. However, avocados I had to have, so in the few days at our disposal I marshalled the staff and made them scour the countryside for the fruit. By the time we were ready to move down country we had obtained a few small, shrivelled avocados, and that was all. These almost mummified remains had to last my precious Idiurus until we reached England. | «Как это на них похоже! — подумал я с горечью. — Уж начали наконец что-то есть, так выбрали именно то, чего больше нельзя раздобыть!» Как бы то ни было, без этих плодов мне не обойтись, и за те несколько дней, что еще оставались в нашем распоряжении, я собрал всех своих помощников и велел им прочесать окрестности — может, где-нибудь все-таки отыщутся авокадо. К самому нашему отъезду нам удалось наскрести несколько маленьких, сморщенных плодов, и это было все. Этими почти высохшими остатками фруктов предстояло прокормить моих драгоценных летяг до самой Англии. |
| We had to travel some two hundred miles down to the coast from our base camp, and it required three lorries and a small van to carry our collection. We travelled by night, for it was cooler for the animals, and the journey took us two days. It was one of the worst journeys I can ever remember. We had to stop the lorries every three hours, take out all the frog-boxes, and sprinkle them with cold water to prevent them drying up. Twice during each night we had to make prolonged stops to bottle-feed the young animals on warm milk which we carried ready mixed in thermos flasks. Then, when dawn came, we had to pull the lorries into the side of the road under the shade of the great trees, unload every single cage on to the grass and clean and feed every specimen. On the morning of the third day we arrived at the small rest-house on the coast which had been put at our disposal; here everything had to be unpacked once again and cleaned and fed before we could crawl into the house, eat a meal, and collapse on our beds to sleep. That evening parties of people from the local banana plantations came round to see the animals and, half dead with sleep, we were forced to conduct tours, answer questions and be polite. | От нашего лагеря до побережья было около двухсот миль, и для перевозки зверинца нам понадобились три грузовика и небольшой фургон. Ехали мы ночью, чтобы животным было не так жарко, и на этот переезд у нас ушло два дня. Более тяжкого путешествия мне не припомнить. Каждые три часа приходилось останавливаться, вытаскивать все ящики с лягушками и поливать их холодной водой, чтобы лягушки не высохли. Дважды в ночь надо было делать более длительные остановки и поить детенышей из бутылочек теплой молочной смесью, которая была заранее приготовлена в термосах. А с рассветом надо было поставить грузовики в стороне от дороги, в тень огромных деревьев, выгрузить на траву все клетки до единой, каждую вычистить и накормить каждое животное. Наутро третьего дня мы добрались до маленькой гостиницы на побережье, которую заранее предоставили в наше распоряжение: здесь снова пришлось все распаковать, вычистить клетки и накормить зверей, и уж только после этого мы без сил вползли в дом, немного поели и рухнули в постель. Но в тот же вечер стали толпами стекаться любопытные с местной банановой плантации — им непременно хотелось поглядеть на наших животных, и, сонные, полумертвые от усталости, мы вынуждены были водить экскурсии, отвечать на вопросы и соблюдать хоть какую-то вежливость. |
| are you travelling on this ship that's in? inquired someone. | — Вы едете тем пароходом, что стоит сейчас в порту? — спросил кто-то. |
| yes, I said, stifling a yawn; sailing tomorrow. | — Да, — сказал я, подавляя зевок. — Завтра отплываем. |
| Good Lord! I pity you, then, they said cheerfully. | — Бог ты мой! В таком случае вас можно только пожалеть, — сказали мне весело. |
| Oh. Why is that? | — Вот как? Почему же? |
| Captain's a bloody Tartar, old boy, and he hates animals. It's a fact. Old Robinson wanted to take his pet baboon back with him on this ship when he went on leave last time. Captain chucked it off. Wouldn't have it on board. Said he didn't want his ship filled with stinking monkeys. Frightful uproar about it, so I heard. | — Капитан — настоящий варвар, дружище, и терпеть не может животных. Это уж точно. Старик Робинсон, когда в последний раз ехал в отпуск на этом пароходе, хотел взять с собой ручного бабуина. А капитан уперся — и ни в какую. Ни за что не хотел взять обезьяну на борт. Не желаю, мол, набивать свой пароход вонючими мартышками. Говорят, был страшный скандал. |
отрывок случайной книги
(Даррелл Джеральд, "Гончие Бафута")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |