[Alpha]

сервис для параллельного чтения книг

сайт адаптирован под мобильные устройства

изучайте английский язык, читая любимые книги

1500 книг в нашей базе на данный момент

тексты произведений представлены с образовательной целью (изучение иностранных языков)

Read	Читайте
books	книги
in English	на английском
with	с
paraller	параллельным
translation	переводом

Логин:
Почта:
Пароль:
Подтвердите пароль:

“Get water,” the apothecary said, and my grandfather ran to the kitchen basin and obliged. He was aware, when he came back, of being carefully studied, of the eyes of the village women on him like shadows. But my grandfather looked only at the apothecary, who smelled of soap and warmth, and who smiled at him as he handed down the water basin.	— Принеси-ка воды. Мальчик бросился на кухню. Возвращаясь, он чувствовал, как внимательно смотрят на него деревенские женщины, прямо-таки глаз с него не сводят, но сам глядел только на аптекаря, от которого исходил знакомый, теплый запах мыла и трав. Он улыбнулся мальчику, когда тот протянул ему миску с водой.
And then there was a flurry of female voices.	Тут воздух задрожал от женских голосов.
“So, it’s you, is it?” the baker’s daughter shouted at him, embattled. My grandfather backed up the porch steps and stared down at her. “Don’t you go back in, you just stay out here and show your face. Just look. Look at what’s happened.” Mother Vera came out to stand behind my grandfather, and the baker’s daughter said, “Aren’t you ashamed? At what cost have you befriended the devil’s bitch, made her welcome here? Aren’t you ashamed?”	— Значит, это твоих рук дело? — крикнула дочка булочника, как всегда чрезвычайно воинственно настроенная. Мой дед попятился, снова поднялся к себе на крыльцо и уже оттуда посмотрел на нее. — Не вздумай обратно в дом уходить! Нет, стой тут да лицо свое от нас не прячь! Стой и смотри. Вон что по твоей милости случилось! Мама Вера тоже вышла на крыльцо и встала рядом с моим дедом, а дочка булочника продолжала орать: — Как только вам не стыдно! Сколько же эта сука заплатила вам за дружбу? За то, что ты, Вера, ее, жену дьявола, привечала? Неужто не стыдно было такими делами заниматься?
“You mind your own business,” Mother Vera said.	— Ты лучше своими делами занимайся, — отрезала Мама Вера.
The baker’s daughter said: “It’s everybody’s business now.”	Но дочка булочника не сдавалась: — Теперь это дело всех касается!
My grandfather said nothing. With daylight and a few hours’ sleep separating him from it, the journey of last night seemed a thousand years ago. His mind could not frame it properly. He suspected—even as the baker’s daughter was blaming him for his involvement—that no one actually knew its true level. But there was still a chance that someone would come forward and say they had seen him sneak out of the village the previous night; or, worse still, that they had witnessed his return with the girl, seen him sinking into the snow under the weight of her exertions; or that they had found his tracks before the midnight snowfall had covered them up.	Мой дед молчал. Дневной свет и несколько часов сна как бы отделили мальчишку от того, что случилось прошлой ночью. У него было такое ощущение, будто он тысячу лет назад брел по глубокому снегу, поддерживая жену тигра. Детский разум не в силах был правильно воспринять происходящее. Противная дочка булочника прямо обвинила его в том, что он соучастник этого преступления, однако дед подозревал, что на самом деле никто здесь ничего толком не знает и не понимает. При этом он все же опасался, что найдется кто-то, кто выйдет вперед и скажет, будто видел, как мальчишка украдкой выскользнул ночью из деревни. Дело могло сложиться и еще хуже, если кто-нибудь стал невольным свидетелем того, как он вел глухонемую девушку домой и она то и дело проваливалась в снег под тяжестью своего огромного живота. Потом этот человек обнаружил и их следы, которые затем скрыл ночной снегопад.
Lying on his cot, his feet cold and his legs twitching, trying to still the nervous jerking of his limbs, certain that the force with which his heart was shuddering through his hair and skin must be audible to Mother Vera, my grandfather had allowed himself to believe that they had gotten away with something. But now, it was impossible not to think of Daria—and even though my grandfather was too young to completely understand what had happened to the Bear, some feeling of responsibility must have clung to him all his life. As it was, nine years old and terrified, all he could do was stand in the doorway and watch the panic that was shaking the village loose of any sense it had left.	Ночью мой дед лежал в постели и тщетно пытался согреть ледяные ступни, руки, подергивающиеся от нервного напряжения, унять непрерывную дрожь, от которой все тело покрывалось мурашками и даже волосы на голове шевелились. Он был уверен в том, что Мама Вера слышит, как громко и испуганно стучит его сердце. Все же мальчишку грела мысль о том, что им с женой тигра удалось благополучно уйти от преследования. Но теперь он попросту не мог не думать о Дарише, хоть и был еще слишком мал, чтобы до конца понять, что именно случилось с этим знаменитым охотником на медведей. Его терзало чувство вины, ответственности за то, что случилось с Даришей. Оно не оставляло его всю жизнь. Тогда, девятилетний, насмерть перепуганный, он стоял в дверях своего дома и с ужасом смотрел, как деревню охватывает паника, лишающая людей остатков всякого здравомыслия.
“It has gone too far,” the woodcutter said. “She’ll dispatch us one by one.”	— Все это слишком далеко зашло, — сказал дровосек. — Она так нас всех одного за другим изведет.
“We must leave, all of us.”	— Придется, видно, нам всем отсюда убираться.
“We must drive the bitch out,” Jovo said, “and stay.”	— Нет, мы должны изгнать эту суку из нашей деревни! — твердо заявил Йово. — А сами тут останемся.
In the movements of the men my grandfather saw a new sense of purpose. They had not coordinated themselves yet, but they were on the verge of some decision, and my grandfather felt the inevitability of disaster run by him like a river against whose current he was completely helpless.	Толпа вдруг пришла в движение, в котором чувствовалось некое новое ощущение цели. Она пока еще не совсем была людям ясна, но они уже находились на грани принятия решения, и мой дед почувствовал, что беда надвигается на него с неотвратимостью бешеного потока, перед которым он, ребенок, абсолютно беспомощен.
He was certain of only one thing: she needed him now more than ever. He had realized it last night, when they stopped in a glade a little way down the mountain, and he had stood over the tiger’s wife while she knelt in the snow, watching the breath smoke out of her mouth in long, thin trails, and he had been unable to let go of her hand. He had the sense that whatever made her a grown-up, kept her calm and unafraid, kept her belly as round as the moon, had given way to the terrors of night, and had left her alone, and left him alone with her. It was as if they had lost the tiger, as if the tiger had abandoned them, and it was just the two of them, my grandfather and the tiger’s wife.	Мальчишка был уверен только в одном: он сейчас нужен ей больше, чем когда-либо. Впрочем, дед понял это еще прошлой ночью, когда они передыхали на какой-то поляне на склоне горы. Жена тигра опустилась в снег на колени, а он остался стоять и смотрел, как дыхание клубами пара вырывается из ее измученной груди. Мой дед держал бедняжку за руку, просто не мог выпустить ее из своих ладоней и уйти. Ему казалось, что все то, что превращало его спутницу во взрослую женщину, помогало ей сохранять спокойствие и бесстрашие, сделало ее живот круглым, как луна, сейчас отступило под натиском ужасов этой ночи. Теперь оба они совершенно беззащитны, остались одни и не просто потеряли тигра, своего защитника. Он сам их покинул, бросил на произвол судьбы, и теперь их только двое, а против них — весь мир.
He had helped her up the stairs of her house last night and he had told her, even though she couldn’t hear him, that he would come back in the morning. He would come back with warm tea and water, with porridge for her breakfast, and he would keep her company. Would take care of her. But now, he realized, this was impossible. To leave his house and walk through the square with all of them watching him, to cross the pasture and go into her house, would set something off, a decline without end. He could not do it; he had no authority, no way to brace himself against the shock outside, against the anger of the grown-ups, who were, after all, grown-ups. And she, the tiger’s wife, was entirely alone. This thought, above all others, strangled him.	Прошлой ночью он помог ей взобраться на крыльцо, войти в дом и все уверял ее, хоть она и не могла его слышать, что утром обязательно вернется. Дед, конечно, вернулся бы, принес бы ей на завтрак горячий чай и кашу, натаскал бы в дом воды, посидел бы с нею. Он, как всегда, позаботился бы о ней. Но сейчас мальчишка понимал, что невозможно на глазах у всех выйти из дома, пересечь площадь и пастбище и открыть ее дверь. События прошлой ночи словно запустили некий ужасный механизм, и беды теперь никогда не кончатся. Нет, он не мог сейчас это сделать. Ведь ребенок пока не имел в обществе ни малейшего веса, у него не было никакой возможности оградить себя от ударов, от гнева этих взрослых людей. Мысль о том, что жена тигра осталась теперь совершенно одна, более всего терзала и душила его.
He wanted to explain it to Mother Vera as she forced him back into the house. He wanted to tell her about the previous night, how cold and terrified the girl had been. But he couldn’t find a way to explain himself. It occurred to him, then, that she had allowed him to sleep in: she had neglected to wake him at dawn for his chores, or at eight for his breakfast; she had neglected to wake him when Marko Parovi had stumbled out of the pasture and past the butcher’s house with the bloodied hide in his hands and struck up a cry. She had let him sleep because she had sensed that he needed it. There was nothing more he could tell her. She already knew. And, for whatever reason, she had cut herself away from it, and her eyes told him that, as far as she was concerned, she no longer had a place in the battle.	Ему хотелось объяснить все это Маме Вере, когда она силой загнала его обратно в дом, рассказать ей о минувшей ночи, о том, какой замерзшей и перепуганной была эта глухонемая девушка. Но он не мог найти нужных слов, должным образом выразить свои чувства, описать переживания. Мой дед вдруг догадался: а ведь Мама Вера нарочно позволила ему проспать все утро, не разбудила его на рассвете, как всегда, чтобы он выполнил привычную работу по дому. Она не подняла внука и в восемь часов, когда они обычно завтракают! Все это бабушка сделала нарочно — когда увидела, как Марко Парович, спотыкаясь, бредет со стороны пастбища с окровавленной медвежьей шкурой в руках и орет на всю деревню. Она позволила мальчику проспать подольше, чувствуя, что ему это необходимо, желая уберечь его, защитить. Так что ничего нового он и не мог ей рассказать. Мама Вера и так уже все знала и по неведомой ему причине как бы отсекла себя от всего этого. По глазам пожилой женщины ребенок понял, что, по ее разумению, ей в этой вселенской схватке больше не место.
Hopeless, my grandfather stood at the window and looked on. There was a thin, mud-tinged ring of slush where last night’s snow pile was beginning to melt; the village dogs, dirty and matted, were milling around; the fence posts and wide-flung doors of the village houses stood wet and cold, and beyond them the little butcher’s house on the edge of the pasture, with its smoking chimney, which seemed impossibly far now. When the apothecary helped Vladia to his feet and set off for his shop, my grandfather ran outside and went after him.	Итак, утратив последнюю надежду, мой дед стоял у окна и смотрел вдаль, туда, где виднелся большой сугроб, сильно подтаявший с краю и начинавший превращаться в грязноватое пятно, мимо которого носились деревенские собаки, грязные, со спутанной шерстью. Дальше, за оградами, за широко распахнутыми сейчас дверями деревенских домов, выглядевших на редкость мокрыми и холодными, на том конце пастбища виднелся дом мясника с высокой каминной трубой, из которой вился дымок. Это жилье выглядело сейчас невероятно далеким. Заметив, что аптекарь помог Владише подняться на ноги и повел его в сторону своего заведения, мой дед выбежал из дома и пошел за ними следом.
When people talk about the apothecary of Galina, they rarely mention his appearance. As I find out from Marko Parovi, there is a reason for this. “Dignified,” he says of the apothecary, drawing his hand across his face, “but very ugly.”	Когда люди говорят об аптекаре из Галины, они редко описывают его внешность. Насколько я узнала от Паровича, причина этого проста. — Очень достойный человек, — сказал об аптекаре Марко, провел руками по лицу и прибавил: — Только очень уж безобразный!
The implication is that, despite whatever unfortunate configuration of his features—or, perhaps, because of it—the apothecary looked trustworthy, at ease with himself, someone to whom people would turn for counsel.	Но главное в том, что, несмотря на внешнюю неказистость или даже безобразие — а может, как раз именно из-за этого, — аптекарь пользовался всеобщим доверием и явно пребывал в ладах с самим собой. Поэтому люди и тянулись к нему за советом.
It is less easy to imagine him in one of his many lives before Galina, as a ten-year-old boy, the first time he appears in the stories of other people, when he was found wandering the charred ruins of the monastery of Sveti Petar by a hajduk band, twelve men mounted on scruffy nags who had arrived too late to interrupt a raid by an Ottoman battalion. The monks of Sveti Petar had been accused of hiding a rebel who had killed the nephew of the captain of the battalion in a tavern brawl several weeks earlier—and the captain had personally undertaken the task of avenging both his nephew’s death and the more important, slanderous casting of the young man as a drunk. Four days of siege, and then indiscriminate slaughter; for the hajduks, who had spent the morning extracting the dead from the fragile cinders of the chapel, the sight of the apothecary crawling out from under an overturned wagon by the south wall was redemption from God’s own hand. Here was a child that had been spared for them; they did not know who he was, could not guess he had been an orphan at the monastery, would never know about his fear, his hatred, his blind recklessness when he had lost patience praying and charged out to face the Turkish cavalry alone. A saber had promptly caught him in the ribs, and he lay there, gasping for air in the smoke-stained dawn while the captain, Mehmet Aga, bent over him and demanded his name, so that he would know who he was about to impale on the stake. He did not tell the hajduks—and no one in Galina would ever find out—that it was not the Aga’s admiration for the boy’s courage that won him his life, but that name: “Kasim,” the apothecary said, using, for the last time, the name under which he had been abandoned at the monastery door, “Kasim Suleimanovi,” and the Aga, turned to improbable mercy by the hand of his own God, left him there to seep out into the ashen earth. Saved by his name once, the boy did not expect it to save him again. When the hajduks asked him for it while they bandaged him, he said he couldn’t remember.	Куда труднее представить себе, каким он был в одной из многих предыдущих своих жизней, а их у него прошло немало, прежде чем началась вот эта, в деревне Галина. Мне, например, сложно увидеть в нем того десятилетнего мальчика, каким он впервые появляется в рассказах других людей. Его тогда обнаружили среди обгорелых развалин монастыря Святого Петра гайдуки[10], двенадцать человек верхом на жалких клячах, прибывшие слишком поздно и не сумевшие предотвратить расправу, учиненную здесь турецким отрядом. Монахов обвинили в том, что они укрывают мятежника, убившего племянника капитана, командира этого отряда. Случилось это во время пьяной драки несколько недель назад в какой-то таверне. Вот турецкий офицер и решил убить сразу двух зайцев: отомстить за смерть племянника и, что было куда важнее, пресечь клеветнические обвинения в пьянстве, порочащие молодого сородича. Четыре дня турки осаждали монастырь, ворвались туда и устроили беспорядочную резню. Для гайдуков, все утро извлекавших мертвые тела из-под развалин сгоревшей часовни, этот мальчик, выползающий из-под перевернутой повозки у южной стены монастыря, был точно благословение Господне, отпущение грехов. Казалось, небеса специально для них сохранили это дитя. Они не знали, кто этот мальчик, им неоткуда было догадаться, что он сирота и жил при монастыре. Гайдуки никогда не поведали бы о его страхе, ненависти, слепой отваге и о том, как он, потеряв терпение в тщетных молитвах, смело бросился один навстречу отряду турецкой кавалерии и почти сразу упал, когда сабля всадника пронзила ему грудь. Мальчик лежал на земле, задыхаясь и хватая ртом воздух, а в небе разгоралась заря, скрываемая плотной завесой дыма. Над ним склонился капитан Мехмет-ага и спросил, как его имя. Он хотел знать, кого собирается посадить на кол. Но мальчик не сказал гайдукам — да и потом, в деревне Галина, никто так и не узнал об этом, — что жизнь ему помогло сохранить вовсе не восхищение Мехмет-аги его мужеством, а имя Касим[11], которое он произнес. Так аптекарь в последний раз воспользовался тем именем, которым его назвали, оставив младенцем у дверей монастыря. Услышав это имя — Касим Сулейманович, — Мехмет-ага понял, что мусульманский Бог велит ему проявить неслыханное милосердие, и бросил раненого, истекавшего кровью мальчика на усыпанной пеплом монастырской земле. Но ребенок прекрасно понимал: то имя, которое однажды спасло, может и погубить. Когда гайдуки, перевязывая раны мальчишки, спросили, как его зовут, он сказал, что имени своего не помнит.
Then the hajduks gave him a new name—Nenad, the unhoped-for one—but to the apothecary, the new name meant nothing: changed once, he would change it again and again. Yet his old name, and what it had meant, would follow him, unshed, for the rest of his life.	Гайдуки дали ему новое имя — Ненад, что значит «ненужный», «тот, чье появление на свет не было предусмотрено», но для аптекаря оно ничего не значило. Теперь, один раз утаив имя, он был обречен снова и снова менять его. Но то, старое прозвание, как и его значение «красивый», незримо преследовало аптекаря до конца жизни.
Kasim Suleimanovi would follow him during his years with the hajduks, with whom he lived and pillaged with considerable reluctance until he turned eighteen. The name brought uncertainty, the awareness of a certain kind of betrayal whose consequences he would always anticipate. Like a vulture, the name sat at his shoulders, keeping him apart so that he was able to see the flaws that made the hajduks ridiculous: they were determined to give back to the poor, but in their unbridled generosity failed to keep any funds for themselves, which often left them scraping for resources and severely undermined their valiant marauding; they craved victory, but defeat was more honorable, more character-forming, more pleasant to reflect on; their pursuits demanded discretion, but they would break into songs that lauded their own exploits at the first hint of tavern adoration. The apothecary, while he was among them—while he prepared their meals and sharpened their swords, cared for their wounded—did not voice his reservations, could not confess that he thought their endeavors celebrated their own certainty to fail, and were therefore senseless and stupid and unsafe. In every collective tendency of the hajduks, he recognized a willful attempt to forestall security.	Касим Сулейманович — воздействие этого имени он ощущал все те годы, которые провел в отряде гайдуков, вместе с ними занимаясь грабежами и разбоем, но всегда внутренне этому сопротивляясь. Аптекарь прожил с гайдуками до восемнадцати лет, постоянно испытывая некую неуверенность, ощущение предательства из-за того, что утаил от них свое имя, все время опасаясь страшных последствий этой измены. Точно хищная птица, это имя сидело у него на плече, заставляя его держаться в стороне от всех. Отчасти именно благодаря этому он и смог еще в раннем возрасте разглядеть те темные стороны деятельности гайдуков, которые превращали их из борцов за свободу в разбойников. Да, они готовы были решительно все отдавать бедным, но в своей необузданной щедрости не умели сохранить хоть что-то для себя, создать какой-то фонд для своего войска, а потому часто бывали вынуждены искать по карманам последние гроши и прибегать к обыкновенному мародерству. Да, они страстно стремились к победе, но поражение считалось даже более почетным, ибо лучше закаляло характер и давало основания для новых сражений. Их борьба требовала незаметности и умения сохранить тайну, однако они то и дело устраивали шумные попойки, орали песни, в которых воспевали собственные подвиги, и были падки на лесть со стороны завсегдатаев таверн. Живя с ними, аптекарь готовил им еду, острил клинки, заботился о раненых, но никак не озвучивал сомнения, давно зародившиеся в его душе. Не мог же он сказать своим спасителям, что не сомневается в неизбежности их окончательного поражения и считает всю их борьбу бессмысленной, глупой и небезопасной. В любых коллективных действиях гайдуков он видел упрямое желание нарушить их же собственный покой.

Авторы

Книги

Разделы