|
[Alpha]
|
сервис для параллельного чтения книг сайт адаптирован под мобильные устройства изучайте английский язык, читая любимые книги 1500 книг в нашей базе на данный момент тексты произведений представлены с образовательной целью (изучение иностранных языков) |
full version |
|
 обратная связь
|
| The evangelist was a plain man dressed plainly in gray-not ugly-but possessing one of those disconcerting faces that have no harmony. His nose was bulbous and red. His lips were delicate and thin. His hair and his ears seemed to have been slapped on as an afterthought. The house lights were on and I looked around at the congregation. There were plenty of rooming-house types-lonely old men and lonely old women whose devotions would be rooted in stupidity and boredom-but there were also clear faces, young faces, the faces of men and women putting up some creditable struggle for peace of mind. The ardor with which they bowed their heads in prayer and the sense of shared humanity moved me deeply. It seemed to me then that the cruel burdens of insularity, suspicion, loneliness, fear and worry had been lifted. Life was natural and we, together, were natural men and women. A man beside me seemed to plunge into the attitudes of prayer. At the end of the exhortation we were asked to come to the front of the theater, confess our sins and be forgiven. The congregation then, in small groups, went to the front of the theater and were blessed. | Проповедник оказался невзрачным человеком в невзрачном сереньком костюме. Лицо его, не то чтобы уродливое, поражало своей дисгармонией. Толстый красный нос не вязался с тонкими, изящными губами; волосы, казалось, были нахлобучены вместе с ушами в последнюю минуту, впопыхах. Я принялся разглядывать собравшихся. Большей частью это были люди того типа, какой встречаешь в меблированных комнатах, - одинокие старики и старухи, со скуки или по глупости ударившиеся в благочестие. Попадались среди них, однако, и другие - люди с ясными молодыми лицами, которые, казалось, искренне ищут путей к обретению душевного покоя. Истовость, с какой они склоняли голову в молитве, и ощущение человеческой общности, которое они, очевидно, испытывали, глубоко меня тронули. Тяжкое бремя отчужденности, подозрительности, одиночества, тревоги и страха, под которым они изнывали, сделалось как бы легче. Начинало казаться, что жизнь - вещь гармоничная, нормальная и что все мы в совокупности представляем собой гармоничное, нормальное общество. Мой сосед сидел в позе человека, погруженного в молитву. После проповеди каждому предлагалось выйти на сцену, покаяться в грехах и получить отпущение. И все, группками по три-четыре человека, подходили к проповеднику, который их благословлял. |
| As they turned away, after the blessing, many of their faces were radiant, and what point would there be in my asking how long their exaltation would last? They must return, many of them, to empty rooms, the care of invalids, bankrupt marriages, contumely, ridicule and despair, but some promise had been made. I went down the aisle myself with one of the last groups. Oh Father I have sinned. I ate more than my share of sandwiches at the picnic. I have performed every known form of carnal indecency. I left my new bicycle out in the rain. I do not love my parents. I have admired myself in a looking glass. Cleanse and forgive me most merciful Father. | Люди отходили от него с сияющими лицами, и как-то даже не хотелось задаваться вопросом, надолго ли им удастся сохранить этот высокий настрой души. Почти всех этих людей дома ждали пустые комнаты, больные, за которыми надо было ухаживать, разбитая семейная жизнь, насмешки, унижения, оскорбления и отчаяние. Но все же на какой-то миг каждому из них блеснул луч надежды. Я взошел на эстраду одним из последних. О да, отец мой, я грешен. Я съел большую часть бутербродов на пикнике. Я повинен во всевозможных плотских грехах. Я оставил свой новый велосипед под дождем. Я не люблю своих родителей. Я любовался собою перед зеркалом. Очисть меня и отпусти мне мои грехи, отец милостивый. |
| Then, standing there with my head bowed, I felt completely cleansed and forgiven. Life was simple, natural, a privilege. My life had a purpose although it was not revealed to me until later. I walked happily back to the hotel. | И вот, остановившись перед проповедником с опущенной головой, я почувствовал себя вдруг очистившимся и прощенным. Счастливый и умиротворенный, я зашагал к себе в гостиницу. Жизнь проста, естественна, она - дар божий. Отныне и у меня появилось свое назначение в жизни. |
| XIV | В чем оно заключалось, мне открылось много позднее. |
| In my sophomore year at Yale I petitioned the New Haven court to have my name changed from Paul Hammer to Robert Levy. I'm not quite sure why. Hammer, of course, was no name at all. Levy had for me a pure and simple sound and, belonging really to no community, I suppose I hoped to insinuate myself into the Jewish community. My lawyer spoke eloquently of the fact that I had been born out of wedlock and had been named for a humble and rudimentary tool that had been seen passing a window. The judge, whose name was Weinstock, refused my petition. The New Haven paper carried the story, including the origin of my name, and as a result I was dropped from the social register and lost at least a dozen friends. I have always been astonished to find that bastardy remains a threat to organized society. | XIV Когда я был на втором курсе Йейльского университета, я обратился в нью-хейвенский суд за разрешением переменить имя и фамилию с Поля Хэммера на Роберта Леви. Не знаю, зачем это мне понадобилось. Хэммер, разумеется, фамилия никуда не годная. Фамилия Леви казалась мне простой и чистой, к тому же, так как я не принадлежал ни к одной церкви, я, быть может, рассчитывал таким образом пролезть в еврейскую религиозную общину. Мой адвокат красноречиво говорил о том, что я внебрачный ребенок и что прозвище свое получил оттого, что мимо окна моих опекунов случайно пронесли такой непритязательный инструмент, как молоток. Судья отказал мне в моей просьбе. Нью-хейвенская газета обнародовала всю эту историю, включая происхождение моей фамилии, в результате чего путь в общество мне был заказан и я потерял по крайней мере десяток друзей. Я не перестаю поражаться тому, что незаконнорожденность до сих пор воспринимается как угроза общественному порядку. |
| I'll skip school and college. When I was twenty-four and living in Cleveland I invested fifty thousand dollars of the money Grandmother left me in a publishing house run by a man I'd known in college. We were both inexperienced and the business went poorly. At the end of a year we mortgaged our firm to a larger publishing house who, six months later, foreclosed the mortgage and copped my investment. I don't think there was any connection-I still had an adequate income-but at about this time I began to suffer from melancholy-a cafard-a form of despair that sometimes seemed to have a tangible approach. Once or twice, I think, I seemed to glimpse some of its physical attributes. It was covered with hair-it was the classical bte noire-but it was as a rule no more visible than a moving column of thin air. I decided then to move to New York and translate the poetry of Eugenio Montale. I took a furnished apartment, but I seemed to know almost no one in the city and this left me alone much of the time and much of the time with my cafard. | Не стану задерживаться на годах учения. Когда мне исполнилось двадцать четыре года, я поселился в Кливленде и вложил пятьдесят тысяч долларов, доставшиеся мне в наследство от бабушки, в издательство, затеянное человеком, с которым я учился в колледже. Ни он, ни я не обладали достаточным опытом, и дело наше шло плохо. К концу года мы заложили наше издательство более крупной фирме. Когда кончился срок залога, фирма этим воспользовалась и - плакали мои денежки! Примерно в это же время я впал в глубочайшую меланхолию - не думаю, чтобы она была связана с моей финансовой неудачей - ведь у меня все равно оставалось достаточно денег для безбедного житья. Это была хандра такая отчаянная, такая плотная, что ее, казалось, можно потрогать руками. Раза два мне даже почудилось, что она промелькнула у меня перед глазами: она была покрыта шерстью, как классический bete noir[5]. Как правило, однако, она была незрима, как струя воздуха. Я решил переехать в Нью-Йорк и заняться переводом стихов Эудженио Монтале[6]. Я снял меблированную квартиру. В Нью-Йорке у меня почти никого знакомых не было, и большую часть времени я был предоставлен себе и своей хандре. |
| It overtook me on trains and planes. I would wake feeling healthy and full of plans, to be crushed by the cafard while I shaved or drank my first cup of coffee. It was most powerful and I was most vulnerable when the noise of traffic woke me at dawn. My best defense, my only defense, was to cover my head with a pillow and summon up those images mat represented for me the excellence and beauty I had lost. The first of these was a mountain-it was obviously Kilimanjaro. The summit was a perfect, snow-covered cone, lighted by a passing glow. I saw the mountain a thousand times -I begged to see it-and as I grew more familiar with it I saw the fire of a primitive village at its base. The vision dated, I guess, from the bronze or the iron age. Next in frequency I saw a fortified medieval town. It could have been Mont-St-Michel or Orvieto or the grand lamasery in Tibet but the image of the walled town, like the snow-covered mountain, seemed to represent beauty, enthusiasm and love. I also saw less frequently and less successfully a river with grassy banks. I guessed these were the Elysian Fields although I found them difficult to arrive at and at one point it seemed to me that a railroad track or a thruway had destroyed the beauty of the place. | Мне некуда было от нее деваться – она настигала меня и в поездах и в самолетах. Бывало, я проснусь совершенно здоровым, в голове роятся всевозможные проекты, и вдруг, во время бритья или за первой чашкой кофе, меня начинает душить тоска. С особенной силой наваливалась она на меня на заре, когда, разбуженный городским шумом, едва проснувшись, я был особенно уязвим. Моей лучшей, моей единственной защитой в этих случаях было - зарыться головой в подушку и вызвать в памяти все те образы, какие некогда символизировали для меня величие и красоту. Среди них первое место занимала высокая горная вершина - по всей видимости, Килиманджаро. Вершина была совершенна по форме - покрытый снегом конус, освещенный косыми лучами солнца. Эту гору я видел тысячу раз, я молил ее мне явиться, и по мере того как ее очертания сделались для меня привычными, я стал различать у ее подножия огоньки первобытного поселка - видение это восходило, как я полагаю, к бронзовому или железному веку. Несколько реже удавалось мне вызывать маленький, обнесенный крепостной стеной средневековый городок: Монт-Сен Мишель, Орвието или тибетский дворец далай-ламы. И средневековый город, и снежная вершина являлись символами красоты, любви и нерастраченного душевного жара. Еще реже и менее явственно являлась мне река с поросшими травой берегами. Это были, очевидно, Елисейские поля, но я не мог туда проникнуть, к тому же мне подчас казалось, что автострада или железная дорога вторглась в эти идиллические места, бесповоротно их изуродовав. |
| I had begun to drink heavily to lick the cafard and one morning-I had been in New York for about a month-I took a hooker of gin while I shaved. I then went back to bed again, covered my head with a pillow and tried to evoke the mountain, the fortified town or the green fields, but I saw instead a pale woman wearing a shirt with light-blue stripes. I seemed to feel for her deeply and clearly during the moment or two that I saw her but then she vanished. | Надо было как-то перебороть свою тоску, и я запил. Началось это примерно через месяц после того, как я прибыл в Нью-Йорк, - однажды утром, во время бритья, я выпил глоток-другой джина. Затем вернулся в постель, закрылся подушкой и пытался вызвать горную вершину, средневековую крепость или обрамленный зелеными лугами ручей; вместо всего этого мне явилась какая-то женщина с бледным лицом, в рубашке в голубую полоску. Те две-три минуты, что она стояла перед моими глазами, я испытывал к ней глубокую, искреннюю симпатию. |
| I stayed in bed that day until eleven or later, when I went out to the corner drugstore and ordered some breakfast. The place had begun to fill up with the lunch-hour crowd and the noise and the smells nauseated me. I drank some coffee and orange juice and went back to my apartment and had another drink. I was drinking straight gin. This made me feel better and I had a third drink and went out once more to see if I couldn't eat something. This time I went to a French restaurant where my alcoholic fastidiousness would not be offended. I ordered a martini, some pte and a plate of scrambled eggs and was able to get this down. Then I returned to my apartment, undressed and got back into bed again, pulling the covers over my face. I hated the light of day, it seemed to be the essence of my cafard, as if darkness would lessen my frustrations, as if the night were a guise of forgetfulness. I stayed in bed, neither sleeping nor waking. When I dressed again and went out onto the street it was beginning to get dark. I went back to the French restaurant, where I had some snails and a beef filet, and then went to a movie. It was a spy movie and seemed so old-fashioned that it undermined my already feeble sense of time and reality. I left halfway through the movie and went back to bed again. It must have been about ten. I took a couple of sleeping pills and stayed in bed until two the next afternoon, when I dressed and went out to the restaurant and had another plate of scrambled eggs. I then returned to bed and stayed there until ten the next morning. What I wanted then was a long, long, long sleep and I had enough pills to accomplish this. I flushed the pills down the toilet and called one of my few friends and asked for the name of his doctor. I then called the doctor and asked him for the name of a psychiatrist. He recommended a man named Doheny. | В то утро я провалялся до одиннадцати, а быть может, и дольше, после чего пошел в маленькое кафе за углом и заказал себе завтрак. Начинался обеденный перерыв, появилось много народу; от гвалта и разнообразных запахов меня чуть подташнивало. Я не мог есть, выпил чашку кофе и стакан апельсинового сока, вернулся к себе и выпил еще стаканчик неразведенного джина. Почувствовав некоторое облегчение, я выпил еще стаканчик и снова вышел в надежде, что у меня появится аппетит. Я пошел во французский ресторан, где ничто не грозило оскорбить разборчивый вкус пьяницы, и заказал порцию мартини, кусок пирога и омлет. На этот раз я благополучно справился с едой. Затем я вновь вернулся к себе и лег в постель, натянув одеяло на голову. Дневной свет мне был невыносим, и я жаждал темноты, словно в ней было спасение от всех моих бед, словно ночь была одной из ипостасей забвения. Я провалялся в постели несколько часов, так и не уснув. Когда я оделся и вышел на улицу, начинало уже темнеть. Я опять поплелся во французский ресторан, съел несколько улиток и филе, затем пошел в кино. Показывали шпионский фильм, и притом такой старомодный, что я совсем утратил мое и без того слабое представление о времени и окружающем меня мире. Не досидев до конца, я пошел домой и снова - в постель. Было, должно быть, часов десять вечера. Я принял две таблетки снотворного и проспал до двух часов следующего дня. Затем оделся, пошел в ресторан и заказал омлет. Вернулся, лег, встал в десять следующего утра. Чего мне хотелось, это заснуть и долго-долго-долго не просыпаться. Что ж? Моих запасов снотворного хватило бы на это. Побросав все таблетки в унитаз, я позвонил одному из моих немногочисленных друзей и попросил телефон врача, у которого он лечится. Затем позвонил этому врачу и попросил телефон какого-нибудь психиатра. Врач посоветовал мне человека по имени Дохени. |
| Doheny saw me that afternoon. His waiting room had a large collection of magazines but the ashtrays were clean, the cushions were unrumpled and I had the feeling that perhaps I was his first customer in a long time. Was he, I wondered, an unemployed psychiatrist, an unsuccessful psychiatrist, an unpopular psychiatrist, did he while away the time in an empty office like an idle lawyer, barber or antique dealer? He presently appeared and led me into a consultation room that was furnished with antiques. I wondered then if some part of a psychiatrist's education was the furnishing of his consultation room. Did they do it themselves? Did their wives do it? Was it done by a professional? Doheny had large brown eyes in a long face. When I sat in the patient's chair he turned the beam of his brown eye onto me exactly as a dentist turns on the light above his drills and for the next fifty minutes I basked in his gaze and returned his looks earnestly to prove that I was truthful and manly. He seemed, like some illusion of drunkenness, to have two faces and I found it fascinating to watch one swallow up the other. He charged a dollar a minute. | Дохени принял меня в тот же день. По столам его приемной было разбросано множество журналов, но пепельницы все пустовали, подушки на диванах не были примяты совсем, и у меня зародилось подозрение, что я его первый клиент за довольно продолжительный срок. Быть может, подумал я, это безработный психиатр, неудачник, который не мог снискать доверия пациентов и убивает время в своем одиноком кабинете, как какой-нибудь праздный юрист, парикмахер или владелец антикварной лавки? Вскоре Дохени вышел ко мне и провел меня в кабинет, уставленный всякими древностями. Украшение кабинета, должно быть, входит в образовательную программу для психиатров, подумал я. Интересно, кто собирает эти раритеты? Сами врачи? Или их жены? Или, быть может, они приглашают специалистов? Я уселся в кресле, и Дохени, подобно тому как зубной врач направляет на вас прикрепленную над бормашиной лампу, направил на мое лицо свои крупные карие глаза. В течение пятидесяти минут я грелся в лучах его глаз, отвечая на его взгляд упорным взглядом, чтобы дать ему понять, что он имеет дело с человеком серьезным и мужественным. Его узкое лицо двоилось у меня в глазах, как у пьяного, и я с увлечением следил за поединком, который происходил между этими его двумя лицами: то одно лицо поглощает собой другое, то второе выходит победителем. Дохени брал по доллару за минуту. |
| After our fourth or fifth consultation he asked me to masturbate when I got home and report my reactions to him. I did as he asked and reported that I had felt ashamed of myself. He was delighted with this news and said that it proved that sexual guilt was the source of my cafard. I was a repressed.transvestite homosexual. I had told him about Daddy posing for Fledspar and he told me that this image of a naked man supporting hotels, palaces of justice and opera houses had intimidated me and forced me into an unnatural way of life. I told him to go to hell and said that I was through. I said that he was a charlatan and that I was going to report him to the American Psychiatric Society. If he wasn't a charlatan why didn't he have diplomas hung on his wall like other doctors? He got very angry at this, threw open his desk drawer and pulled out a pile of diplomas. He had diplomas from Yale, Columbia and the Neurological Hospital. Then I noticed that all these documents were made out to a man named Howard Shitz and I asked if he hadn't picked them up in a secondhand bookstore. He said he had changed his name when he went into practice for reasons that any dunce would understand. I left. | После четвертого или пятого сеанса он потребовал, чтобы я поупражнялся дома в тайном грехе своего отрочества и потом ему доложил, что я при этом испытывал. Я исполнил его просьбу и доложил, что испытывал стыд. Мое сообщение привело его в восторг. Таким образом, сказал он, нам удалось установить, что в основе моей тоски лежит чувство вины и что я подавил в себе гомосексуальные наклонности. Еще до этого я рассказывал ему, что мой папа позировал Фледспару, и Дохени объяснил, что образ обнаженного мужчины, поддерживающего на своих плечах отели, суды и здания опер, сделал меня робким и заставил вести противоестественный образ жизни. Я послал его к черту и сказал, что больше с ним не желаю иметь дела. Еще я назвал его шарлатаном и сказал, что донесу на него в Американское психиатрическое общество. Если он не шарлатан, сказал я, то отчего его стены не украшены, как у других врачей, всевозможными дипломами? Дохени очень рассердился, выдвинул ящик стола и вытащил из него целую пачку дипломов: диплом Йейльского университета, диплом Колумбийского университета, диплом Нейрологического института. Тогда я обратил внимание на то, что все эти дипломы написаны на имя некоего Говарда Потца, и спросил, уж не купил ли он их у букиниста? Он сказал, что переменил фамилию, прежде чем приступить к практике, по причинам, которые должны быть ясны всякому болвану. Я ушел. |
| I was no better after Doheny-I was worse-and I began to wonder seriously if the ubiquity of my father's head and shoulders carved in limestone had not been crippling; but if it had been what could I do? The opera house in Malsburg and the Prinz-Regenten had been demolished but I couldn't remove him from his position on upper Broadway and he was still holding up the Mercedes in Frankfurt. I went on drinking-more than a quart a day-and my hands had begun to shake terribly. When I went into a bar I would wait until the bartender turned his back before I tried to get the glass up to my mouth. I sometimes spilled gin all over the bar. This amused the other customers. I went out to Pennsylvania one weekend with some heavy-drinking friends and came back on a social train that got me into Penn Station at about eleven Sunday night. The station was then being razed and reconstructed and it was such a complex of ruins that it seemed like a frightening projection of my own confusions and I stepped out into the street, looking for a bar. The bars around the station were too brightly lighted for a man whose hands were shaking and I started walking east, looking for some dark saloon where my infirmity would not be so noticeable. Walking down a side street I saw two lighted windows and a room with yellow walls. The windows were uncurtained. All I could see were the yellow walls. I put down my suitcase to stare at the windows. I was convinced that whoever lived there lived a useful and illustrious life. It would be a single man like myself but a man with a continent nature, a ruling intelligence, an efficient disposition. The pair of windows filled me with shame. I wanted my life to be not merely decent but exemplary. I wanted to be useful, continent and at peace. If I could not change my habits I could at least change my environment and I thought that if I found such a room with yellow walls I would cure my cafard and my drunkenness. | После этих сеансов мне не стало лучше, напротив, я наблюдал не которое ухудшение и начал всерьез подумывать, что, быть может, и в самом деле душу мою покалечили каменные кариатиды, украшавшие гостиницы и театры нашей планеты. Но даже если так, то что же мне было делать? Здание оперы в Мальцбурге и гостиница «Принц-Регент» разрушены, но я не в состоянии сбить своего отца с занятой им позиции на Бродвее. Да и во Франкфурте он до сих пор поддерживает отель «Мерседес». Я продолжал пить - я выпивал больше двух литров в день, у меня невозможно тряслись руки. Когда я бывал в баре, я выжидал, чтобы бармен повернулся ко мне спиной, и только тогда отваживался поднести рюмку ко рту. Иной раз, к радости остальных клиентов, которым это казалось очень забавным, весь мой джин проливался на стойку. Однажды я поехал на уик-энд в Пенсильванию с компанией таких же горьких пьяниц, как я, и возвратился в город в воскресенье около одиннадцати вечера. Вокзал, к которому меня доставил поезд, в то время перестраивали, и он представлял собой сложное сплетение развалин, в котором мне виделась грозная проекция беспорядка, царящего в моей душе. Я вышел на улицу и стал искать ближайший бар. Те, что находились поблизости от вокзала, были слишком хорошо освещены для человека, у которого дрожат руки, и я двинулся в восточную часть города в надежде там найти заведение, в котором бы царил полумрак. В одном из переулков я обратил внимание на два освещенных окна. Стены комнаты были окрашены в желтый цвет. Занавесок на окнах не было. Я видел одни желтые стены. Поставив свой чемоданчик на тротуар, я стал глядеть на них во все глаза. Я был уверен, что тот, кто живет в этих стенах, кто бы он ни был, ведет жизнь, исполненную достоинства и смысла. По всей вероятности, это был какой-нибудь холостяк, как я, но только трезвый, мудрый и волевой. Его окна словно укоряли меня. Я хотел, чтобы жизнь моя была не просто благопристойной, но образцовой. Я хотел быть полезным членом общества, непьющим и гармоничным. Пусть я и не в силах побороть свои привычки, я могу хотя бы переменить обстановку. Если бы мне найти такую вот комнату с желтыми стенами, подумал я, быть может, это меня излечило бы от моей тоски и пьянства. |
| The next afternoon I packed a bag and took a cab across town to the Hotel Milton, looking for that room where I could begin my illustrious life. They gave me a room on the second floor, looking out onto an airshaft. The room had not been made up. There was an empty whiskey bottle and two glasses on the bureau and only one of the two beds had been used. I called the desk to complain and they said the only other vacancy they had was a suite on the tenth floor. I then moved to this. I found a parlor, a double bedroom and a large collection of flower pictures. I ordered some gin, vermouth and a bucket of ice and got stoned. This was not what I intended to do and in the morning I moved to the Hotel Madison. | На следующий день я уложил чемодан, сел в такси и поехал в гостиницу «Милтон», надеясь разыскать комнату, в которой мне предстояло начать новую, достойную жизнь. Меня поместили в номере на втором этаже, с окном, выходящим на вентиляционную шахту. Комната была не убрана. На бюро стояли пустая бутылка из-под виски и два бокала, причем все указывало на то, что из двух постелей в номере пользовались только одной. Я поднял телефонную трубку и пожаловался регистратору, на что тот сказал, что кроме этой комнаты в их распоряжении имеется лишь двойной номер на десятом этаже. Я переехал туда. Этот номер состоял из гостиной, спальни на двоих и богатой коллекции натюрмортов. Я заказал джин, вермут, ведерко со льдом и тут же нализался. Это было совсем не то, что я задумал, и наутро я переехал в гостиницу «Мэдисон». |
| My room at the Madison was furnished with the kind of antiques Doheny had had in his consultation room. It only lacked the colored photographs of his three children. The desk, or some part of it, had once been a spinet. The coffee table was covered with leather that had been tooled, gilded and burned by many cigarettes. There were mirrors on all the walls so that I could not escape my own image. I saw myself smoking, drinking, dressing and undressing and when I woke in the morning the first thing I saw was myself. I left the next day for the Waldorf, where I was given a pleasant, high-ceilinged room. There was a broad view. I could see the dome of St. Bartholomew's, the Seagram Building and one of those yellow bifurcated buildings that has a terraced and windowed front and a flat, yellow-brick backside with no sign of life but a rain gutter. It seemed to have been sliced with a knife. Almost anywhere in New York above the fifteenth floor your view includes a few caryatids, naiads, homely water tanks and Florentine arches and I was admiring these when it occurred to me how easy it would be to escape the cafard by jumping into the street and I checked out of the Waldorf and took a plane to Chicago. | Обстановка номера в «Мэдисоне» напоминала кабинет Дохени. Единственное, чего там не хватало, это цветной фотографии его троих детей. Письменный стол был, очевидно, переделан из старинных клавикордов. Обтянутый кожей с золотым тиснением кофейный столик хранил следы множества погашенных об него сигарет. Стены были увешаны зеркалами, так что мой образ преследовал меня повсюду. Я видел себя курящего, себя пьющего, себя одевающегося и раздевающегося; тотчас по пробуждении я встречал устремленный на себя взгляд собственных глаз. На следующий день я переехал в отель «Уолдорф», где мне досталась приятная комната с высоким потолком. За окном открывалась широкая панорама: в мое поле зрения попадал купол св. Варфоломея, здание корпорации «Сигрэм», дом, похожий на отрезанный кусок пирога (сколько их, таких домов в Нью-Йорке - с балконами и окнами, выходящими на фасад, и гладкой желтой кирпичной задней стеной, лишенной, если не считать водосточных труб, каких бы то ни было признаков жизни!); кроме того, как из любой точки в Нью-Йорке, если вы подниметесь выше пятнадцатого этажа, глаз постоянно натыкался на кариатиды, наяды, невзрачные баки для воды и флорентийские арки. Мне вдруг представилось, как легко было бы избавиться от тоски, прыгнув из окна на улицу. Я тотчас съехал из «Уолдорфа», сел на самолет и отправился в Чикаго. |
| In Chicago I took a room at the Palmer House. This was on the sixteenth floor. The furniture seemed to be of some discernible period but the more I examined it the more it seemed to be an inoffensive improvisation and then I realized that it was the same furniture I had seen in my room at the Waldorf. I flipped open the Venetian blinds. My window looked out into an enclosure where I could see upwards, downwards and sidewise, a hundred, hundred windows exactly like mine. The fact that my room had no uniqueness seemed seriously to threaten my own uniqueness. I suffered an intense emotional vertigo. The fear was not of falling but of vanishing. If there was nothing in my room to distinguish it from a hundred, hundred others there might be nothing about me to set me apart from other men, and I snapped the Venetian blinds shut and went out of the room. Waiting for the elevator a man gave me that bland, hopeful gaze of a faggot on the make and I thought that he might have been driven by the sameness of the hotel windows to authenticate his identity by unnatural sexual practices. I lowered my eyes chastely to the floor. Downstairs I drank three martinis and went to a movie. I stayed in Chicago two days and took the Zephyr to San Francisco. I thought a train compartment might be the environment where I could begin my new life but it was not. In San Francisco I stayed two nights at the Palace and two nights at the St. Francis and then flew down the coast and checked in at the Los Angeles Biltmore. This was the furthest from what I wanted and I moved from there to the Chateau Marmont. I moved from there to the Beverly Hills and a day later took a plane to London on the northerly route. I tried to get a room at the Con-naught but they were full and so I went instead to the Dorchester where I lasted two days. I then flew to Rome and checked in at the Eden. My cafard had followed me around the world and I was still drinking heavily. Lying in bed in the Eden one morning with a pillow over my face I summoned up Kilimanjaro and its ancient village, the Elysian Fields and the fortified town. It occurred to me then that I had thought the town might be Orvieto. I rented a Fiat from the concierge and started north. It was after lunch when I got into Umbria and I stopped in a walled town and had some pasta and wine. The country was wheat country, more heavily forested than most of Italy and very green. Like most travelers I kept stupidly observing the sameness of things, kept telling myself that on the evidence of what I saw I might be in New Hampshire or the outskirts of Heidelberg. What for? It was nearly seven o'clock when I came down the winding road into the broad valley that surrounds Orvieto. | В Чикаго я взял комнату на шестнадцатом этаже в отеле «Палмер-Хаус». Мебель, казалось, принадлежала к какой-то определенной эпохе, но я никак не мог определить, к какой именно; я уже решил было, что имею дело с непритязательной импровизацией, как меня вдруг осенило: да ведь это точное повторение обстановки в гостинице «Уолдорф»! Я поднял жалюзи. Окно открывалось во двор, в котором, куда бы я ни кинул взгляд - вверх, вниз, направо, налево, всюду я видел сотни сотен окон, как две капли воды схожих с моим. То обстоятельство, что мое окно не обладало индивидуальностью, казалось, грозило мне полным уничтожением моей собственной личности. Я почувствовал нечто вроде головокружения. На этот раз меня пугал не соблазн выброситься из окна, а мысль, что я могу внезапно вовсе исчезнуть, раствориться без остатка. Ведь если в моей комнате нет ничего, что бы ее отличало от сотен и сотен других комнат, то и во мне самом, быть может, нет ничего такого, что бы выделяло меня среди прочих людей. Я быстро опустил жалюзи и вышел из комнаты. В ожидании лифта какой-то человек кинул в меня один из тех томных, исполненных надежды взоров, каким смотрят педики, ищущие партнера, и я подумал, что, быть может, это однообразие окон гостиницы и заставило его искать самоутверждения в противоестественной любви. Я выпил подряд три мартини и пошел в кино. В Чикаго я не выдержал больше двух дней, сел на поезд и поехал в Сан-Франциско. Как знать, подумал я, может, железнодорожное купе и окажется тем самым местом, где мне удастся начать новую жизнь. Мои надежды не оправдались. В Сан-Франциско я провел двое суток в отеле «Палас», еще двое в гостинице «Св. Франциск», затем полетел в Лос-Анджелес и взял номер в отеле «Балтимор» - трудно представить себе что-либо более далекое от комнаты моей мечты! Я перебрался в «Шато Мармонт». Оттуда - в «Беверли-Хиллз», а на следующий день сел на самолет, летящий в Лондон северным маршрутом. В гостинице «Коннот» не оказалось свободных номеров, и я поехал в «Дорчестер»; там я продержался два дня. Затем полетел в Рим и остановился в «Эдеме». Тоска преследовала меня по всему свету, и я продолжал пить. Однажды утром, лежа у себя в номере и закрыв лицо подушкой, я принялся по своему обыкновению вызывать образ горы Килиманджаро с ее допотопным поселением, Елисейские поля и средневековый город. И вдруг, вспомнив, что средневековый город моей мечты мог быть Орвието, взял у консьержа его «фиат» и пустился на север страны. |
| I had been wrong about the towers but everything else seemed right. The city was high, its buildings seemed to be a variation of the stone butte and it looked like the place I had seen in fending off the cafard. It seemed to correspond to my vision. I was excited. My life, my sanity were involved. The papal cathedral, in its commanding position, excited, as it was meant to do, awe, admiration and something like dread as if some part of my memory was that of a heretic on my way to be questioned by the bishops. I drove through the lower town up to the city on the butte and checked in at the Hotel Nazionale where I was given a large, deluxe European room with a massive armoire and a glass chandelier. It was not the room I was looking for. I wandered around the streets and just before dark, in a building not far from the cathedral, I saw the lighted windows and the yellow walls. | Я добрался до Умбрии уже за полдень и остановился в каком-то городке, обнесенном крепостною стеною, где поел макароны с сыром, запивая их вином. Это не был характерный уголок Италии, здесь сеяли пшеницу, было много зелени и лесов, и со свойственной туристам тупостью я замечал лишь, как похожи один на другой все уголки земного шара. Если судить по тому, что я вижу из окна машины, говорил я себе, я мог бы с таким же успехом проезжать по Нью-Хэмпширу или окраинам Гейдельберга. К чему же тогда вся моя затея? Было уже без малого семь вечера, когда я спустился по спиральному шоссе в широкую долину, окружающую Орвието. Я ошибся только в форме башен, в остальном этот город оказался именно таким, каким он мне рисовался в мечтах. Расположенные на вершине скалы, вдоль ее склонов и у ее подножия дома в нем представляли собой как бы ритмический повтор рельефа местности - да, да, именно такой город я и вызывал в воображении, когда пытался перебороть свою тоску! Орвието полностью слился с городом моей мечты. Я был не на шутку взволнован. Ведь речь шла о моей жизни, о моем душевном здоровье. Католический собор, высившийся над остальными строениями, внушал, как оно и следовало, трепет, восхищение и нечто похожее на ужас, словно какая-то часть моей памяти принадлежала еретику средневековья, которого вызывали в инквизицию. Я проехал нижний город, поднялся на скалу и подъехал к гостинице «Националь», где мне предоставили большую европейскую комнату «люкс» с массивной арматурой и хрустальной люстрой. Увы, это было совсем не то, чего я искал! Я пошел бродить по улочкам и перед самыми сумерками неподалеку от собора вдруг набрел на освещенные окна, за которыми виднелись желтые стены. |
| I seemed, looking up at them from the sidewalk, to be standing at the threshold of a new life. This was not a sanctuary, this was the vortex of things, but this was a place where the cafard could not enter. The door of the building was open and I climbed some stairs. The pair of yellow rooms was on the second floor. They were unfurnished, as I knew they would be, and freshly painted. Everything was ready for my occupancy. There was a man putting up shelves for my books. I spoke to the man and asked him who the rooms belonged to. He said they were his. I asked if they were for sale or for rent and he smiled and said no. Then I said I wanted them and would pay whatever he asked for them but he went on smiling and saying no. Then I heard some men in the hallway, carrying something heavy. I could hear their strained voices, their breathing, and the object, whatever it was, bumping against the wall. It was a large bed, which they carried into the second of the yellow rooms. The owner explained to me then that this was his marriage bed. He was going to be married next day in the chapel of the cathedral and begin his married life here. I was still so convinced that the rooms were, spiritually at least, my property that I asked him if he wouldn't prefer to live in one of the new apartments in the lower town. I would pay the difference in the rent and was prepared to give him a large present for the wedding. He was impervious, of course. Like any groom, he had imagined so many hundreds of times the hour when he would bring his bride back to the yellow rooms that no amount of money would dislodge the memory from its place in his mind. I wished him well anyhow and went down the stairs. I had found my yellow rooms and I had lost them. I left Orvieto in the morning for Rome and left Rome the next day for New York. | Задрав голову и глядя на эти окна, я, казалось, стоял на пороге но вой жизни! Это не было тихой обителью, священным заповедником. Напротив. Дом был расположен в центре, кругом бушевала жизнь, и тем не менее это было то место, куда моя тоска не могла бы за мной последовать. Парадная дверь была открыта, и я поднялся вверх по лестнице. Комнаты с желтыми стенами находились на втором этаже. Как я себе и представлял, стены были свежевыкрашены, обстановки не было никакой. Все было готово к моему вселению. Какой-то человек возился с полкой для моих книг. Я с ним заговорил, спросил его, кому принадлежат эти комнаты. Он ответил, что это его собственная квартира. Я спросил, нельзя ли ее арендовать у него или купить, он улыбнулся и сказал, что нельзя. Тогда я сказал, что хочу здесь жить и готов заплатить любую цену, какую он назначит. Он продолжал улыбаться и говорить нет, нет. Затем я услышал, как несколько человек что-то волокут по коридору. Я слышал напряженные голоса, сопение, стук чего-то тяжелого о стену. Рабочие втащили в комнату большую двуспальную кровать. Тут владелец квартиры объяснил мне, что это его супружеская постель, что он завтра венчается в соборе и въедет сюда со своей женой. Все еще чувствуя, что эти комнаты принадлежат по праву мне, я спросил жениха, не предпочел ли бы он жить в одной из новых квартир в нижней части города, прибавив, что согласен оплатить разницу в арендной плате и сделать ему богатый свадебный подарок. Он, разумеется, оставался непреклонным. Он уже столько раз представлял себе, как приведет невесту в эти желтые комнаты, что никакие деньги не были в состоянии вытеснить из его головы это видение. Мне оставалось только пожелать ему счастья и спуститься на улицу. Так, едва обретя свои желтые комнаты, я их потерял. На следующее утро я уехал из Орвието в Рим, а оттуда на другой день в Нью-Йорк. |
| I spent one night in my apartment during which I drank a quart of whiskey. The next afternoon I drove out to Pennsylvania to visit a classmate of mine-Charlie Masterson-and his wife. They were heavy drinkers and we ran out of gin before dinner. I drove into the little village of Blenville and bought a fresh supply at the liquor store and started back. I made a wrong turn and found myself on a narrow red dirt lane that seemed to lead nowhere. Then on my left, set back from the road and a little above it, I saw the yellow walls for the third time. | Я переночевал в своих меблированных комнатах, выпил два литра к виски и на следующий день поехал в Пенсильванию проведать Чарли Мастерсона с женой. С Чарли мы когда-то вместе учились. Среди гостей было много пьющих, и еще до обеда мы поглотили все запасы джина. Я сел в машину и поехал в маленький поселок Бленвиль, где закупил спиртного и двинулся обратно. В каком-то месте я не там повернул и очутился на глинистой грунтовой дороге, которая, казалось, никуда не вела. И вдруг, повернув голову влево, я в третий раз увидел мои желтые стены. |
| I turned off the motor and the lights and got out of the car. There was a brook between the road and the house and I crossed this on a wooden bridge. A lawn or a field-the grass needed cutting-sloped up to a terrace. The house was stone-rectangular-an old Pennsylvania farmhouse, and the yellow room was the only room lighted. The walls were the same color I had seen in Orvieto. I went up onto the terrace, as absorbed as any thief. A woman sat in the yellow room, reading a book. She wore a black dress and high-heeled shoes and had a glass of whiskey on a table at her side. Her face was pale and handsome. I guessed she was in her twenties. The black dress and the high-heeled shoes seemed out of place in the country and I wondered if she had just arrived from town or were just about to leave, although the size of the whiskey glass made this seem unlikely. But it was not the woman but the room I wanted-square, its lemon-yellow walls simply lighted-and I felt that if I could only possess this I would be myself again, industrious and decent. She looked up suddenly as if she sensed my presence and I stepped away from the window. I was very happy. Walking back to the car I saw the name Emmison painted on a mailbox at the end of the driveway. I found my way back to the Mastersons' and asked Mrs. Masterson if she knew anyone named Emmison. "Sure," she said. "Dora Emmison. I think she's in Reno." | Чуть поодаль от дороги, на некотором возвышении стоял двухэтажный каменный дом. Я выключил мотор и фары, вылез из машины и перешел по деревянному мостику через ручей, отделяющий дорогу от газона. Правильнее его было бы назвать лужайкой - трава была не подстрижена. Я поднялся по ней и осторожно, как вор, подкрался к террасе дома. Это была старинная пенсильванская ферма с четырехугольным фасадом, без затей. Свет горел лишь в одном окне, окне комнаты с желтыми стенами. Цвет их был в точности таким же, как там, в Орвието. В желтой комнате сидела женщина и читала книгу. На ней было черное платье и туфли на высоком каблуке. На столе подле ее кресла стоял стакан с виски. Немного бледное лицо ее было красиво. Я бы дал ей лет двадцать с небольшим. Черное платье и высокие каблуки казались неуместными в деревне, и я подумал, что она, верно, только что прибыла из города или собирается уезжать, впрочем, судя по размерам стакана, последнее было маловероятно. Меня, однако, интересовала не женщина, а комната - квадратная, светлая, с лимонно-желтыми стенами. Если бы мне удалось поселиться в такой комнате, я вновь обрел бы себя и зажил деятельной, достойной жизнью. Словно почувствовав на себе мой взгляд, женщина подняла голову. Я тотчас отпрянул от окна. Я ликовал. По дороге к машине я взглянул на почтовый ящик - там было написано: Эмисон. Когда я, наконец, нашел дорогу и приехал назад к Мастерсонам, я спросил жену Чарли, не знает ли она кого-нибудь по фамилии Эмисон. — Ну конечно же знаю, - ответила она. - Дора Эмисон. Кажется, она сейчас в Рено. |
| "Her house was lighted," I said. | — В ее доме горел свет, - сказал я. |
отрывок случайной книги
(Чивер Джон, "Буллет-Парк")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |