[Alpha]

сервис для параллельного чтения книг

сайт адаптирован под мобильные устройства

изучайте английский язык, читая любимые книги

1500 книг в нашей базе на данный момент

тексты произведений представлены с образовательной целью (изучение иностранных языков)

Read	Читайте
books	книги
in English	на английском
with	с
paraller	параллельным
translation	переводом

Логин:
Почта:
Пароль:
Подтвердите пароль:

Settling for the first answer were those who believed that the design of two legs, two arms, and main sense organs at the highest point, was so basic and so sensible that it was hard to think of a better one. Of course, there would be minor differences like six fingers instead of five, oddly colored skin or hair, and peculiar facial arrangements; but most intelligent extraterrestrials – usually abbreviated to E.T.'s – would be so similar to Man that they might not be glanced at twice in poor lighting, or from a distance.	Сторонники первой теории исходили из убеждения, что две ноги, две руки и размещение главных органов чувств в самой верхней точке — конструкция столь необходимая и столь целесообразная, что лучшую трудно себе представить. Конечно, признавали они, возможны мелкие различия — скажем, шесть пальцев вместо пяти, иная окраска кожи или волос, какие-либо особенности в строении лица, но в целом разумные «внеземляне» настолько похожи на человека, что на большом расстоянии или в полутьме их можно даже и не опознать.
This anthropomorphic thinking was ridiculed by another group of biologists, true products of the Space Age who felt themselves free from the prejudices of the past. They pointed out that the human body was the result of millions of evolutionary choices, made by chance over eons of time. At any one of these countless moments of decision, the genetic dice might have fallen differently, perhaps with better results. For the human body was a bizarre piece of improvisation, full of organs that had been diverted from one function to another, not always very successfully – and even containing discarded items, like the appendix, that were now worse than useless. There were other thinkers, Bowman also found, who held even more exotic views. They did not believe that really advanced beings would possess organic bodies at all. Sooner or later, as their scientific knowledge progressed, they would get rid of the fragile, disease-and-accident-prone homes that Nature had given them, and which doomed them to inevitable death. They would replace their natural bodies as they wore out – or perhaps even before that – by constructions of metal and plastic, and would thus achieve immortality. The brain might linger for a little while as the last remnant of the organic body, directing its mechanical limbs and observing the universe through its electronic senses – senses far finer and subtler than those that blind evolution could ever develop. Even on Earth, the first steps in this direction had been taken. There were millions of men, doomed in earlier ages, who now lived active and happy lives thanks to artificial limbs, kidneys, lungs, and hearts. To this process there could be only one conclusion – however far off it might be. And eventually even the brain might go. As the seat of consciousness, It was not essential; the development of electronic intelligence had proved that. The conflict between mind and machine might be resolved at last in the eternal truce of complete symbiosis.	Подобные антропоморфические суждения высмеивала другая группа биологов — истинные дети космической эры, свободные от предрассудков прошлого. Человеческое тело, говорили они, — это плод миллионов случайных выборов эволюции, сделанных ею на протяжении необозримо долгого времени. На любом из этих бесчисленных, но решающих этапов могла победить какая-либо другая генетическая случайность, и, возможно, даже с лучшими результатами. Ведь тело современного человека — не более чем продукт причудливой импровизации, в нем полно органов, переключенных с одной функции на другую, причем не всегда удачно, а есть и совсем отжившие детали, вроде аппендикса, которые хуже чем бесполезны. Боумен обнаружил и третью категорию мыслителей, которые придерживались еще более своеобразных взглядов. Они считали, что подлинно совершенные существа вообще не нуждаются в органических оболочках. В процессе расширения своих научных познаний такие существа рано или поздно избавятся от хрупких, легко разрушаемых болезнями и случайностями обиталищ, дарованных Природой и несущих им неминуемую смерть. Они заменят свои естественные тела, когда те износятся, а может быть, и не ожидая этого, конструкциями из металла и пластика и станут таким образом бессмертными. Мозг, пожалуй, просуществует немного подольше, он будет управлять механическими членами и созерцать Вселенную посредством электронных органов чувств — органов таких чутких и сложных, какие никогда не смогла бы сформировать слепая эволюция. Даже на Земле уже давно сделаны новые шаги в этом направлении. Миллионы людей, которые в прошлые века были бы обречены на гибель, счастливо и деятельно жили благодаря тому, что получили искусственные конечности, почки, легкие и сердце. Этот процесс может завершиться только единственным образом, сколько бы времени на это ни потребовалось. В дальнейшем можно распроститься и с мозгом. Как вместилище сознания он уже не является абсолютно необходимым — это доказано созданием и развитием электронного разума. Возможно, конфликт между разумом и машиной рано или поздно завершится вечным перемирием полного симбиоза…
But was even this the end? A few mystically inclined biologists went still further. They speculated, taking their cues from the beliefs of many religions, that mind would eventually free itself from matter. The robot body, like the flesh-and-blood one, would be no more than a stepping-stone to something which, long ago, men bad called "spirit."	Несколько биологов, склонных к мистицизму, пошли еще дальше. Черпая свои доводы из постулатов различных религий, они предполагали, что разум в конечном счете освободится от материи. Тело-робот, подобно телу из плоти и крови, послужит всего лишь ступенью к тому, что человек давным-давно назвал «духом».
And if there was anything beyond that, its name could only be God.	Но если за этим тоже есть что-нибудь еще, то имя ему может быть только «Бог».
33 – Ambassador	Глава 33
During the last three months, David Bowman had adapted himself so completely to his solitary way of life that he found it hard to remember any other existence. He had passed beyond despair and beyond hope, and had settled down to a largely automatic routine, punctuated by occasional crises as one or other of Discovery's systems showed signs of malfunctioning.	Посланник За последние три месяца Боумен настолько приспособился к одинокому существованию, что ему трудно было вспомнить, жил ли он когда-нибудь иначе. Он уже перешагнул и отчаяние, и надежду и погрузился в рутину почти автоматических обязанностей, время от времени прерываемую авралами, когда в какой-нибудь из систем «Дискавери» обнаруживались признаки неисправности.
But he had not passed beyond curiosity, and sometimes the thought of the goal toward which he was driving filled him with a sense of exaltation – and a feeling of power. Not only was he the representative of the entire human race, but his actions during the next few weeks might determine its very future. In the whole of history, there had never been a situation quite like this. He was an Ambassador Extraordinary – Plenipotentiary – for all mankind.	Но любопытства он не утратил, и порой мысль о той цели, к которой несет его корабль, будила в нем радостное волнение и ощущение своей значительности. Ведь он — не только представитель всего человечества; возможно, сама судьба людей зависит от того, как он будет действовать в ближайшие недели. Во всей истории еще не бывало ничего подобного. Он, Боумен, — Чрезвычайный и Полномочный Посол рода людского. И это его поддерживало во многом, даже в мелочах. Он тщательно следил за собой, регулярно брился, невзирая на усталость. Он понимал — Земля наблюдает за ним, ловя первые признаки каких-либо отклонений от нормальной психики, и решил не давать Центру управления никаких, во всяком случае серьезных, поводов заподозрить неладное.
That knowledge helped him in many subtle ways. He kept himself neat and tidy; no matter how tired he became, he never skipped a shave. Mission Control, he knew, was watching him closely for the first signs of any abnormal behavior; he was determined that it should watch in vain – at least, for any serious symptoms. Bowman was aware of some changes in his behavior patterns; it would have been absurd to expect anything else in the circumstances. He could no longer tolerate silence; except when he was sleeping, or talking over the circuit to Earth, he kept the ship's sound system running at almost painful loudness. At first, needing the companionship of the human voice, he had listened to classical plays – especially the works of Shaw, Ibsen, and Shakespeare – or poetry readings from Discovery's enormous library of recorded sounds. The problems they dealt with, however, seemed so remote, or so easily resolved with a little common sense, that after a while he lost patience with them. So he switched to opera – usually in Italian or German, so that he was not distracted even by the minimal intellectual content that most operas contained. This phase lasted for two weeks before he realized that the sound of all these superbly trained voices was only exacerbating his loneliness. But what finally ended this cycle was Verdi's Requiem Mass, which he had never heard performed on Earth. The "Dies Irae," roaring with ominous appropriateness through the empty ship, left him completely shattered; and when the trumpets of Doomsday echoed from the heavens, he could endure no more. Thereafter, he played only instrumental music. He started with the romantic composers, but shed them one by one as their emotional outpourings became too oppressive. Sibelius, Tchaikovsky, Berlioz, lasted a few weeks, Beethoven rather longer. He finally found peace, as so many others had done, in the abstract architecture of Bach, occasionally ornamented with Mozart.	Боумен, конечно, сам заметил некоторые перемены в своем поведении: было бы странно ожидать иного в сложившейся обстановке. Он теперь не выносил тишины, и радио на корабле оглушительно гремело целыми днями, умолкая только на время его сна и переговоров с Землей. Сначала ему нужны были голоса людей, и он слушал классические пьесы, особенной Шоу, Ибсена и Шекспира, или стихи из огромнейшей фонотеки «Дискавери». Однако проблемы, затронутые в этих пьесах, казались такими далекими или так легко решались при наличии крупицы здравого смысла, что скоро все драмы ему надоели. И он переключился на оперу. Большинство записей было на итальянском и немецком языках, поэтому его не отвлекало даже то крохотное интеллектуальное содержание, которым, как правило, отличаются оперы… Так продолжалось две недели, пока он не понял, что от всех этих превосходно поставленных голосов одиночество только острей. Но окончательно оборвал эту полосу «Реквием» Верди, который ему на Земле не доводилось слышать. Dies Irae «Dies Irae (лат.) — День гнева (слова из католической мессы).» разнесшийся с гулким рокотом по пустому кораблю, звучал здесь устрашающе уместно и совершенно потряс его, а когда загремели небесные трубы, возвестив наступление Судного дня, у Боумена не стало сил слушать. После он запускал только инструментальную музыку. Начал он с композиторов-романтиков, отбрасывая одного за другим по мере того, как их эмоциональные излияния начинали слишком подавлять его. Сибелиус, Чайковский, Берлиоз продержались несколько недель, Бетховен — подольше. Мир он обрел наконец, как и многие до него, в абстрактных построениях Баха, изредка украшая их Моцартом.
And so Discovery drove on toward Saturn, as often as not pulsating with the cool music of the harpsichord, the frozen thoughts of a brain that had been dust for twice a hundred years. Even from its present ten million miles, Saturn already appeared larger than the Moon as seen from Earth. To the naked eye it was a glorious spectacle; through the telescope, it was unbelievable. The body of the planet might have been mistaken for Jupiter in one of his quieter moods. There were the same bands of cloud – though paler and less distinct than on that slightly larger world – and the same continent-sized disturbances moving slowly across the atmosphere. However, there was one striking difference between the two planets; even at a glance, it was obvious that Saturn was not spherical. It was so flattened at the poles that it sometimes gave the impression of slight deformity. But the glory of the rings continually drew Bowman's eye away from the planet; in their complexity of detail, and delicacy of shading, they were a universe in themselves. In addition to the great main gap between the inner and outer rings, there were at least fifty other subdivisions or boundaries, where there were distinct changes in the brightness of the planet's gigantic halo. It was as if Saturn was surrounded by scores of concentric hoops, all touching each other, all so flat that they might have been cut from the thinnest possible paper. The system of the rings looked like some delicate work of art, or a fragile toy to be admired but never touched. By no effort of the will could Bowman really appreciate its true scale, and convince himself that the whole planet Earth, if set down here, would look like a ball bearing rolling round the rim of a dinner plate.	Так и летел «Дискавери» к Сатурну, вибрируя от прохладных звуков клавикорда — увековеченных раздумий мозга, ставшего прахом почти двести лет назад. Уже сейчас, с расстояния в пятнадцать миллионов километров, Сатурн казался больше, чем Луна с Земли. Для невооруженного глаза зрелище было величественным, в телескоп — неправдоподобным. Само тело планеты можно было принять за Юпитер, только немного притихший. Те же пояса облаков, разве что побледнее и менее отчетливо очерченные, те же медленно перемещающиеся возмущения атмосферы размером в целые континенты. Однако у Сатурна было одно резкое отличие от Юпитера — даже с первого взгляда было видно, что он сильно сплющен у обоих полюсов; иногда казалось даже, что он несколько асимметричен. Но взор Боумена неизменно отвлекала от самой планеты величественная красота ее колец. По своему многообразию, сложности и богатству тончайших цветочных оттенков они стоили целой Вселенной. Кроме основного большого разрыва между внутренним и внешним кольцами в этом гигантском нимбе планеты было еще не меньше пятидесяти других кольцевых промежутков, разделяющих полосы различной яркости. Сатурн окружали как бы десятки обручей, плотно входящих один в другой, и таких плоских и тонких, будто они вырезаны из бумаги. Система колец выглядела тончайшим произведением искусства, хрупкой игрушкой, которой можно только любоваться, но трогать ее нельзя. Боумен не мог, как ни старался, представить себе истинные размеры колец. Не верилось, что Земля, если ее перенести сюда, выглядела бы как шарик от подшипника, катящийся по краю обеденной тарелки.
Sometimes a star would drift behind the rings, losing only a little of its brilliancy as it did so. It would continue to shine through their translucent material – though often it would twinkle slightly as some larger fragment of orbiting debris eclipsed it. For the rings, as had been known since the nineteenth century, were not solid: that was a mechanical impossibility. They consisted of countless myriads of fragments – perhaps the remains of a moon that had come too close and had been torn to pieces by the great planet's tidal pull. Whatever their origin, the human race was fortunate to have seen such a wonder; it could exist for only a brief moment of time in the history of the Solar System.	Иногда за кольцами можно было увидеть какую-нибудь звезду, лишь немного потерявшую в яркости. Свет ее проникал сквозь полупрозрачные кольца, чуть мерцая порой, когда ее заслоняли обломки покрупнее. Ибо кольца Сатурна, как известно уже с девятнадцатого столетия, не массивны; законы механики не допустили бы этого. Они состоят из несчетного множества обломков. Вероятно, это остатки Луны, подошедшей слишком близко и разорванной на части притяжением планеты. Впрочем, каково бы ни было их происхождение, человечеству повезло, что ему дано созерцать такое чудо, потому что длительность их существования — лишь краткий миг в истории Солнечной системы.
As long ago as 1945, a British astronomer had pointed out that the rings were ephemeral; gravitational forces were at work which would soon destroy them. Taking this argument backward in time, it therefore followed that they had been created only recently – a mere two or three million years ago.	Еще в 1945 году один английский астроном отметил, что кольца Сатурна недолговечны: на них воздействуют гравитационные силы, которые скоро их уничтожат. Но это означало, что и возникли они сравнительно недавно — два-три миллиона лет назад.
But no one had ever given the slightest thought to the curious coincidence that the rings of Saturn had been born at the same time as the human race.	Однако никто не обратил ни малейшего внимания на любопытное совпадение: кольца Сатурна возникли в то же время, что и человек на Земле.
34 – The Orbiting Ice	Глава 34 Луны Сатурна
Discovery was now deep into the wide-ranging system of moons, and the great planet itself was less than a day ahead. The ship had long since passed the boundary set by outermost Phoebe, moving backward in a wildly eccentric orbit eight million miles from its primary. Ahead of it now lay Japetus, Hyperion, Titan, Rhea, Dione, Tethys, Enceladus, Mimas, Janus – and the rings themselves. All the satellites showed a maze of surface detail in the telescope, and Bowman had relayed back to Earth as many photographs as he could take. Titan alone – three thousand miles in diameter, and as large as the planet Mercury – would occupy a survey team for months; he could give it, and all its cold companions, only the briefest of glances. There was no need for more; already he was quite certain that Japetus was indeed his goal.	«Дискавери» углубился в широко раскинувшуюся систему спутников Сатурна. До самой планеты оставалось менее суток пути. Корабль давно уже пересек резко эллиптическую «пограничную» орбиту самого внешнего спутника, Фебы, движущегося в обратном по сравнению с другими лунами направлении в тридцати миллионах километров от своего повелителя. Впереди лежали орбиты Япета, Гипериона, Титана, Реи, Диона, Тефии, Энцелада, Мимаса, Януса — и сами кольца. В телескоп были видны многие детали поверхности этих спутников Сатурна. Все фотоснимки, какие Боумен успел сделать, он передал на Землю. Для разведки одного Титана — размером с Меркурий, около пяти тысяч километров в поперечнике, — понадобились бы месяцы, а ему удалось бросить только беглый взгляд и на Титан, и на всех его ледяных собратьев. Впрочем, большего и не требовалось: он уже убедился, что Япет правильно указан ему как конечная цель экспедиции.
All the other satellites were pitted by occasional meteor craters – though these were much fewer than on Mars – and showed apparently random patterns of light and shade, with here and there a few bright spots that were probably patches of frozen gas. Japetus alone possessed a distinctive geography, and a very strange one indeed.	На всех других спутниках он заметил лишь кое-где метеоритные кратеры — их было гораздо меньше, чем на Марсе, — да беспорядочные пятна света и тени, перемежающиеся отдельными особенно яркими клочьями и полосами — видимо, скоплениями замерзшего газа. Зато на Япете поверхность отличалась ясно выраженными географическими контурами, притом весьма странными.
One hemisphere of the satellite, which, like its companions, turned the same face always toward Saturn, was extremely dark, and showed very little surface detail. In complete contrast, the other was dominated by a brilliant white oval, about four hundred miles long and two hundred wide. At the moment, only part of this striking formation was in daylight, but the reason for Japetus's extraordinary variations in brilliance was now quite obvious. On the western side of the moon's orbit, the bright ellipse was presented toward the Sun – and the Earth. On the eastern phase, the patch was turned away, and only the poorly reflecting hemisphere could be observed.	Этот спутник, как и остальные, был повернут к Сатурну всегда одной и той же стороной; одно полушарие лежало в глубокой тени, и на нем не обнаруживалось почти никаких элементов поверхности. Другое поразительно отличалось своим видом — на нем бросался в глаза ослепительно белый овал размером примерно триста на шестьсот километров. Когда Боумен увидел это удивительное образование, только часть его была освещена Солнцем, но причина необычных колебаний яркости Япета сразу стала ясна. На западной стороне орбиты яркий эллипс обращен к Солнцу, а значит, и к Земле; когда же Япет выходит на восточную сторону своей орбиты, с Земли можно наблюдать только другое его полушарие, слабо отражающее свет. Огромный эллипс выглядел безукоризненно симметричным; он седлал экватор Япета, а большая ось его лежала строго по меридиану. Контуры были настолько резко очерчены, что казалось, будто его кто-то аккуратно нарисовал белой краской на поверхности этой маленькой луны. Он был совершенно плоский, и Боумен даже подумал, что это замерзшее озеро, но тогда нельзя было объяснить правильность его очертаний, необыкновенно похожих на искусственные.
The great ellipse was perfectly symmetrical, straddling the equator of Japetus with its major axis pointing toward the poles; and it was so sharp-edged that it almost looked as if someone had carefully painted a huge white oval on the face of the little moon. It was completely flat, and Bowman wondered if it could be a lake of frozen liquid – though that would hardly account for its startlingly artificial appearance. But he had little time to study Japetus on his way into the heart of the Saturnian system, for the climax of the voyage – Discovery's last perturbation maneuver – was rapidly approaching. In the Jupiter fly-by, the ship had used the gravitational field of the planet to increase her velocity. Now she must do the reverse; she had to lose as much speed as possible, lest she escape from the Solar System and fly on to the stars. Her present course was one designed to trap her, so that she would become another moon of Saturn, shuttling back and forth along a narrow, two-million-mile-long ellipse. At its near point it would almost graze the planet; at its far one, it would touch the orbit of Japetus. The computers back on Earth, though their information was always three hours late, had assured Bowman that everything was in order. Velocity and altitude were correct; there was nothing more to be done, until the moment of closest approach. The immense system of rings now spanned the sky, and already the ship was passing over its outermost edge. As he looked down upon them from a height of some ten thousand miles, Bowman could see through the telescope that the rings were made largely of ice, glittering and scintillating in the light of the Sun. He might have been flying over a snowstorm that occasionally cleared to reveal, where the ground should have been, baffling glimpses of night and stars.	Однако сейчас, на подходе к Сатурну, некогда было особенно пристально изучать Япет: стремительно приближались решающие минуты полета — последний маневр «Дискавери» с использованием возмущающей силы тяготения Сатурна. Пролетая мимо Юпитера, корабль использовал его гравитационное поле для увеличения своей скорости. Теперь предстояло добиться обратного: корабль должен потерять значительную часть своей скорости, чтобы не вырваться из Солнечной системы и не улететь к звездам. Курс «Дискавери» на этом участке был рассчитан так, чтобы, захваченный тяготением Сатурна, он превратился в новый спутник этой планеты и начал обращаться вокруг нее по резко эллиптической орбите, вытянутой на три миллиона километров. В ближайшей точке орбиты он почти коснется Сатурна, в наиболее удаленной — затронет орбиту Япета. Данные земных компьютеров, хотя они опаздывали теперь на три часа, подтвердили Боумену, что все в порядке. Скорость и высота над Сатурном верны, оставалось только ждать момента наибольшего сближения. Исполинская система колец уже застилала весь кругозор, корабль пролетал над ее внешним краем. С высоты пятнадцати тысяч километров Боумен увидел в телескоп, что кольца состоят в основном из льда, сверкающего и искрящегося в лучах Солнца. Он словно летел над снежной бурей: только в просветах вместо земной поверхности почему-то были ночь и звезды.
As Discovery curved still closer toward Saturn, the Sun slowly descended toward the multiple arches of the rings. Now they had become a slim, silver bridge spanning the entire sky; though they were too tenuous to do more than dim the sunlight, their myriads of crystals refracted and scattered it in dazzling pyrotechnics. And as the Sun moved behind the thousand-mile-wide drifts of orbiting ice, pale ghosts of itself marched and merged across the sky, and the heavens were filled with shifting flares and flashes. Then the Sun sank below the rings, so that they framed it with their arches, and the celestial fireworks ceased.	Когда «Дискавери», скользя по кривой, подошел еще ближе к Сатурну, Солнце медленно опустилось к слоистой дуге колец. Теперь кольца легчайшим серебряным мостом перекрывали все небо. Хотя они были так разрежены, что солнечный свет проникал сквозь них, лишь чуть потускнев, мириады кристаллов отражали и рассеивали его, рождая сверкающее зарево. И пока Солнце скрывалось за этой подвижной ледяной завесой шириной больше полутора тысяч километров, бледные призраки плыли по небу, сливаясь друг с другом, и все вокруг озарялось вспышками и переливами света. Потом Солнце спустилось ниже колец, они обрамили его своими дугами, и небесный фейерверк кончился.
A little later, the ship curved into the shadow of Saturn, as it made its closest approach over the night side of the planet. Above shone the stars and the rings; below lay a dimly visible sea of clouds. There were none of the mysterious patterns of luminosity that had glowed in the Jovian night; perhaps Saturn was too cold for such displays. The mottled cloudscape was revealed only by the ghostly radiance reflected back from the circling icebergs, still illuminated by the hidden Sun. But in the center of the arch there was a wide, dark gap, like the missing span of an uncompleted bridge, where the shadow of the planet lay across its rings.	Немного позднее корабль, подходя к точке наибольшего сближения с планетой на ее ночной стороне, вошел в тень-Сатурна. Над ним сияли звезды и кольца, внизу простиралось слабо различимое море облаков. Здесь не было тех загадочных световых явлений, какие озаряли ночь на Юпитере, — видимо, для этого Сатурн был слишком холоден. Пятнистая поверхность туч едва проступала в слабом призрачном сиянии, которое исходило от ледяных глыб, летящих вверху по своей орбите и еще освещенных Солнцем. Но посередине дуги колец уже возник широкий черный разрыв, словно недостающий пролет в недостроенном мосте, — на кольца легла тень планеты.
Radio contact with Earth had been broken, and could not be resumed until the ship emerged from the eclipsing bulk of Saturn. It was perhaps as well that Bowman was too busy now to think of his suddenly enhanced loneliness; for the next few hours, every second would be occupied as he checked the braking maneuvers, already programmed by the computers on Earth. After their months of idleness, the main thrusters began to blast out their miles-long cataracts of glowing plasma. Gravity returned, though briefly, to the weightless world of the control deck. And hundreds of miles below, the clouds of methane and frozen ammonia blazed with a light that they had never known before, as Discovery swept, a fierce and tiny sun, through the Saturnian night.	Радиосвязь с Землей прервалась; пока корабль не выйдет из тени Сатурна, восстановить ее нельзя. Хорошо еще, что у Боумена хватало забот и ему некогда было ощутить внезапно усилившееся одиночество. В ближайшие несколько часов ему предстояло, не отрываясь ни на секунду, контролировать маневр торможения, уже запрограммированный Землей. После долгих месяцев праздности вновь ожили дюзы главного двигателя, выбрасывая струи раскаленной плазмы, многокилометровым хвостом стлавшиеся позади корабля. На время в невесомый мир рубки вернулось ощущение тяжести. А в сотнях километров внизу облака метана и замерзшего аммиака озарялись невидимым дотоле светом — это «Дискавери», словно некое яростное маленькое солнце, прорезал тьму сатурнианской ночи.

Авторы

Книги

Разделы