|
[Alpha]
|
сервис для параллельного чтения книг сайт адаптирован под мобильные устройства изучайте английский язык, читая любимые книги 1500 книг в нашей базе на данный момент тексты произведений представлены с образовательной целью (изучение иностранных языков) |
full version |
|
 обратная связь
|
| “Dead! Dead? In her youth, in her beauty—trusting me! Dead! Oh, stones of this house, fall and cover me, unhappy! Bury me out of the sight of men…” Barely half of it was clear, the words crowded so thick on his tongue, choking him, and Yves in his alarm and dismay was hardly capable of listening, he cared only to allay this storm he had innocently provoked. He stretched an arm across Elyas’ breast, and tried to soothe him back to his pillow, his young, whole strength pitted against this demented vigor. “Oh, hush, hush, you mustn’t vex yourself so. Lie down, you’re too weak to rise… Oh, don’t, you frighten me! Lie down!” | — Мертва! Мертва? Такая молодая, такая прекрасная! И так доверяла мне! Мертва! О камни этого дома, рухните и погребите меня, несчастного! Скройте меня от глаз людей… Половину из того, что он бормотал, невозможно было разобрать. Больной захлебывался словами, а встревоженный и испуганный Ив не знал, как укротить бурю, которую сам же невольно вызвал. Положив руку на грудь Элиасу, он, собрав все свои силы, пытался успокоить его, усмирить опасное возбуждение. — О, тише, тише, вам нельзя так волноваться. Ложитесь, вы еще слишком слабы, чтобы подниматься… О, не надо, вы меня пугаете! Ложитесь, прошу вас! |
| Brother Elyas sat rigidly upright, staring through the wall, gripping both hands against his heart, whispering what might have been prayers, or self-reproaches, or feverish, garbled recollections of times past. Against that private obsession all the force Yves could exert had no influence. Elyas was no longer even aware of him. If he spoke to any, it was to God, or to some creature invisible. | Но брат Элиас не обращал внимания на призывы Ива, глядя куда-то сквозь стену и прижав обе руки к сердцу. Он непрестанно что-то бормотал — то это были молитвы, то упреки в свой адрес, то лихорадочные путаные воспоминания. Ив ничего не смог с ним поделать. Да Элиас уже и не видел его. Если монах к кому-то и обращался, то только к Богу или к тому, кого видел лишь он один. |
| Yves turned and fled for help, closing the door behind him. Through the infirmary he ran full tilt, and out into the piled, whirling, howling snow of the court, across to the cloister and the warming-room, where surely they would be at this hour. He fell once, and plucked himself shivering out of a drift, halting to clear his eyes. The whole night was a rain of goosefeathers, but cold, cold, and the wind that flung them in his face cut like a knife. He stumbled and slithered to the door of the church, and there halted, hearing the chanting within. It was later than he had thought. Compline had already begun. He had been too well schooled in the courtesies and proper observancies, he could not for any cause burst in upon the officer and bawl for help. He hung still for a few moments to get his breath and snake the snow from his hair and lashes. Compline was not long, surely he could go back and battle with his disordered charge until the office was over. Then there would be help in plenty. He had only to keep Brother Elyas quiet for a quarter of an hour. He turned, half-blinded as soon as he left cover, and battled his way back through the drifts, laboring hard with his short, sturdy legs, and lowering his head like a little fighting bull against the wind. | Ив, отчаявшись, вскочил и побежал за помощью, прикрыв за собой дверь. Он промчался по лазарету и выскочил во двор, заваленный сугробами, где вовсю бушевала вьюга. Мальчик устремился в здание, где в эту пору в зале с очагом обычно собирались монахи. Один раз он упал и, выбравшись из сугроба, принялся, дрожа с головы до ног, протирать глаза. Вьюга слепляла снежинки в сгустки наподобие гусиных перьев, холодные и острые, и швыряла их в лицо Иву. Скользя и спотыкаясь, он добрался до двери церкви и остановился, услышав пение. Значит, сейчас позднее, чем он предполагал. Уже началось повечерие. Мальчик был воспитан в уважении к церковным ритуалам и поэтому ни по какому поводу не стал бы врываться в церковь во время службы и требовать помощи. Несколько минут Ив постоял спокойно, пытаясь отдышаться, стряхивая снег с волос и ресниц. Повечерие длится недолго, и он может пока что вернуться и попытаться успокоить своего подопечного. А потом его заменят. Ему только нужно удержать брата Элиаса в течение четверти часа. |
| The outer door of the infirmary stood open wide, but he was all too afraid that he had left it so in his haste. He blundered along the passage within, fending himself off from the walls with both hands as he shook off the snow that clung to his face. The door of the sickroom was also wide open. That brought him up with a jolt that jarred him to the heels. The room was empty, the coverings of the bed hung low to the floor. Brother Elyas’ sandals, laid neatly side by side under the head of the bed, were gone. And so was Brother Elyas, just as he had risen from his sick-bed, clothed, habited but without cloak or covering, out into the night of the ninth of December, into such a blizzard as had raged the night he came by his all but mortal injuries, and Sister Hilaria by her death. The only name that had reached him in his solitary place. | Ив повернулся и, ослепнув от снега, как только покинул укрытие, стал пробираться через сугробы, борясь с ветром и наклонив голову вперед, как маленький бычок. Входная дверь лазарета была широко распахнута, но он не был уверен, что не оставил ее в спешке открытой. Мальчик ощупью пробирался по коридору, отталкиваясь от стен обеими руками и стряхивая с лица мокрый снег. Дверь кельи также была широко открыта. Это ошеломило Ива, мурашки побежали у него по коже. Келья была пуста, одеяло валялось на полу. Исчезли сандалии брата Элиаса, которые были аккуратно поставлены у изголовья его кровати. Исчез и сам брат Элиас, исчез в том виде, в каком лежал в постели, — в рясе, но без плаща или другой верхней одежды. И это в ночь на девятое декабря, когда бушует такая же вьюга, как в ту ночь, когда его избили до полусмерти, а сестру Хиларию убили. И его подняло с постели воспоминание о ней, потрясшее его неокрепший еще рассудок. |
| Yves charged back along the passage to the doorway, and out into the storm. And there were tracks, though he had not seen them when he entered, because he had not expected them to be there, nor would they last long. They were filling fast, but they showed, large feet tramping down the steps and across the court, not towards the church, no—straight for the gatehouse. And Brother Porter had leave to attend Compline. | Ив устремился по коридору и выскочил на улицу. И вдруг увидел следы, не замеченные им, когда он входил в лазарет, поскольку он не ожидал их увидеть. Скоро их заметет, но сейчас они видны — следы больших ног, спускающиеся по ступенькам и пересекающие двор. Следы вели не к церкви, а прямо, к сторожке, где сейчас никого не было: брату привратнику было разрешено присутствовать на повечерии. |
| They were still chanting in the church, and Elyas could not have got far. Yves ran to grab his cloak from the porch of the guest-hall, and bolted like a startled hare, in convulsive leaps, towards the gatehouse. The tracks were filling fast, they lingered only as shallowing pits in the whiteness, picked out by the shadows cast from the few burning torches. But they reached and quitted the gate. The world without was nothing but a boiling whiteness, and the depth of the fall made walking hard labor for his short legs, but he plodded on relentlessly. The tracks turned right. So did Yves. Some way along the road, wading blindly, with no sense of direction left to him in a snowfall that looked the same wherever he turned his face, but where the ground below him was still dimpled faintly with the furrows and pits of passage, he glimpsed in a momentary emptiness cleared by the gale’s caprice, a black shadow flitting before him. He fixed his eyes upon it, and plunged determinedly after. | В церкви еще шла служба, оттуда доносилось пение, а брата Элиаса нужно было срочно догнать. Ив забежал в странноприимный дом за своим плащом и помчался к сторожке судорожными скачками, как перепуганный заяц. Следы быстро засыпал снег, они были четко видны только в углублениях, куда падала тень, отбрасываемая немногочисленными факелами. Следы вели к воротам, а затем тот, кому они принадлежали, вышел за пределы монастыря. Мир представлял собой кипящую белизну, а глубокие сугробы, куда Ив проваливался почти по пояс, сильно затрудняли его продвижение, однако он упорно брел вперед. Следы повернули направо, и Ив — за ними. С трудом пробираясь сквозь слепящий снегопад и не понимая, в каком направлении он двигается, мальчик все время видел следы. Внезапно порыв ветра расчистил перед ним пространство, и Ив заметил, как впереди мелькнула черная тень. Не упуская ее из виду, он с новой силой устремился вперед. |
| It took him a long time to overtake his quarry. It was incredible how fast Elyas went, striding, thrusting, ploughing his way, so that now a torn furrow showed where he had passed. In sandals, bare-headed, a sick man—only some terrible force of passion and despair could give him such strength. Moreover, which frightened Yves more than ever, he seemed to know where he was going, or else to be drawn to some desperate meeting-place without his own knowledge or will. The line he sheered through the drifts looked arrow-straight. | Мальчик долго не мог догнать своего подопечного. Просто невероятно, как быстро шел Элиас, так энергично прокладывая себе путь, что за ним оставалась белая борозда. Этому больному, обессиленному человеку с непокрытой головой и в сандалиях на босу ногу только безумная страсть или отчаяние могли придать такую силу. К тому же — и это испугало Ива больше всего — он знает, куда идет или, точнее, куда его влечет что-то помимо воли и сознания. Это было, очевидно, какое-то известное ему место. Линия, которую монах оставлял за собой, была прямая, как стрела. |
| Nevertheless, Yves did overtake him at last, struggling closer with every step, until he was able to stretch out his hand and catch at the wide sleeve of the black habit. The arm swung steadily, as though Elyas remained totally unaware of the weight dragging at him. Almost he plucked himself clear, but Yves clung with both hands, and heaving himself in front of the striding figure, wound his arms about its middle and held on, blocking the way forward with all his weight, and blinking up through the blinding snow into a face as chill and immovable as a death-mask. | Наконец Иву все-таки удалось его догнать, и, протянув руку, он смог ухватиться за широкий рукав черной рясы. Брат Элиас продолжал размахивать рукой, словно не чувствуя этого. Он чуть было не вырвался, но Ив вцепился в рясу и, забежав вперед, обхватил брата Элиаса руками. Теперь мальчик стоял, преграждая ему путь и глядя сквозь слепящий снег в лицо монаха, холодное и неподвижное, как посмертная маска. |
| “Brother Elyas, come back with me! You must come back—you’ll die out here!” Brother Elyas moved on inexorably, forcing his incubus before him, hampered but undeterred. Yves maintained his hold, and went with him, but hanging back hard, and pleading insistently: “You’re ill, you should be in your bed. Come back with me! Where is it you want to go? Turn back now, let me take you home…” But perhaps he was not going anywhere, only trying to get away from somewhere, or from someone, from himself, from whatever it was that had come back to him like lightning-stroke, and driven him mad. Yves pleaded breathlessly and insistently, but in vain. He could not turn him or persuade him. There was nothing left but to go with him. He took a firm grip on the black sleeve, and set himself to keep pace with his charge. If they could find any cottage, or meet with any late traveller he could ask for shelter or help. Surely Brother Elyas must weaken and fail at last, and let himself be prevailed upon to accept any aid that offered. But who would be out on such a night? Who but a poor madman and his sorry keeper! Well, he had offered to take care of Brother Elyas, and he would not let go of him, and if he could not protect him from his own frenzy, he could at least share the penalty. And strangely, in a little while they were moving together as one, and Brother Elyas, though his face remained fixed and his purpose secret, laid an arm about Yves’ shoulders and drew him close against his side, and small, instinctive motions of mutual kindness arose between them, to ease the labor and the cold and the loneliness. | — Брат Элиас, давайте вернемся! Вы должны вернуться — иначе вы здесь умрете! Но Элиас неумолимо двигался вперед, словно гоня перед собой свой кошмар, хотя теперь он шел с трудом, преодолевая сопротивление мальчика. Ив не отпускал его и тянул назад, настойчиво умоляя: — Вы больны. Вам нужно лежать в постели. Пойдемте назад! Куда это вы идете? Позвольте мне отвести вас в обитель… Но, возможно, обезумевший монах никуда не шел, а просто пытался уйти от чего-то или от кого-то, от себя, оттого, что поразило его, как удар молнии, и сделало безумным. Ив молил его, задыхаясь и сопротивляясь из последних сил, но все было напрасно. Монаха невозможно было убедить и заставить повернуть. Мальчику ничего не оставалось, как идти вместе с Элиасом. Ухватившись за черный рукав рясы своего подопечного. Ив зашагал с ним в ногу. Если им встретится какая-нибудь хижина или запоздалый путник, можно будет попросить пристанища или помощи. Несомненно, рано или поздно брат Элиас ослабеет и упадет, и тогда его можно будет успокоить и вернуть. Но кто выйдет из дому в такую ночь? Кто, кроме несчастного безумца и его невольного спутника? Ну что ж, ведь он сам предложил присмотреть за братом Элиасом, и он не отпустит монаха одного. Уж если он своим рассказом вызвал у того приступ, подумал Ив, то справедливо будет разделить с братом Элиасом и последствия этого. И скоро они уже двигались вместе, как одно существо, и брат Элиас, хотя лицо у него оставалось застывшим и он по-прежнему стремился к загадочной цели, обнял Ива за плечи и прижал к себе. Их инстинктивные жесты говорили о взаимном расположении, и вдвоем им стало легче переносить холод и все тяготы пути. |
| Yves had no longer any idea of where they were, though he knew that long ago they had left the road. He thought they had crossed a bridge, and that could not have been anything but the River Corve. Somewhere on that upland slope, then. A poor chance of finding a cottage here, even if the snow gave over and let them see their way. | Ив давно перестал ориентироваться, он только знал, что они уже сошли с дороги. Когда они прошли по мосту, он думал, что это может быть только река Корв. Значит, они где-то на том берегу. Здесь вряд ли встретишь хижину, даже если бы перестал идти снег и можно было что-нибудь разглядеть. |
| But it seemed that Brother Elyas knew his way, or was guided to the place where he could not choose but go, for some awful, penitential purpose of which only he knew. A thicket of thorny bushes, heaped with snow, snatched at their garments, sheltering a shallow hollow in the slope. Yves stumbled against a hard, dark surface, and grazed his knuckles on rough wood. A low but sturdy hut, built to give shelter to shepherds in the lambing, and store fodder and litter. The door was held by a heavy bar, but Brother Elyas drew it clear and thrust the door open. They burst through into blessed darkness, Elyas stooping his head low beneath the lintel. The door, clapped to against the wind, fitted snugly, and suddenly they were in blindness, stillness and comparative silence. After the blizzard without, this was almost warmth, and the smell of old but dry hay, stirred by their feet, promised bed and blankets together. Yves shook off snow, and his heart lifted hopefully. Here Brother Elyas might survive the night. And before dawn, before he awakes, thought the boy, I can slip out and bar the door on him, while I go to find someone to help me, or carry a message for me. I’ve held on to him thus far, I won’t lose him now. Brother Elyas had moved away from him. He heard the rusting whisper of the hay as a man’s weight was flung down into it. The howl of the wind outside ebbed into a desolate moaning. Yves crept forward with hand extended, and touched a stooped shoulder, caked with snow. The pilgrim had reached his strange shrine, and was on his knees. Yves shook the snow from the folds of the black habit, and felt Elyas shuddering beneath his hand, as though he contained by force what should have been deep and bitter sobbing. Now that they were in utter darkness the thread that bound them seemed to have drawn them closer together. The kneeling man was whispering almost soundlessly, and though all words were lost, the desperation of their import was plain. Yves felt his way into the pile of hay beside him, and with an arm about the tense shoulders tried to draw Elyas down to lie at rest, but for a long while the pressure was resisted. At last the lean body softened and sank forward with a muted, wordless groan, whether in consent to the boy’s urging or in the collapse of exhaustion there was no telling. He lay stretched on his face, his forehead on his arms, and Yves raked up the hay on either side to fold him in with at least a measure of warmth, and lay down beside him. After a while he knew by the long, deep breathing that Elyas slept. Yves lay holding him, pressed close to his side, determined not to sleep. He was cold and weary, and in great need of thought, but his mind was numbed and unwilling. He did not want to remember the words Brother Elyas had spoken, much less try to make out their meaning, for whatever it might be, it was terrible. All he could do now for this broken man, for whom he felt so obstinate and strange an affection, having taken the responsibility for him, was to make certain that he could not escape again to wander and be lost, and to go out and seek help for him in the morning. To which end he must stay awake. For all that, he may have been very close to dozing when he was startled into wakefulness again by a voice beside him, not whispering now, only muffled by the cradling arms. | Но брат Элиас, по-видимому, знал, куда идти, или какая-то сила влекла его в то место, куда он не мог не пойти. Их путь казался бесконечным, но вскоре они достигли цели, к которой так стремился обезумевший монах. Заросли колючего кустарника, который цеплялся за одежду, окружали неглубокую ложбину. Ив внезапно налетел на что-то твердое и темное и рассадил костяшки пальцев о дерево. Прочная приземистая хижина, возникшая внезапно перед ними, была построена тут для пастухов; кроме того, в ней хранили корма и солому. Брат Элиас отодвинул тяжелый засов и распахнул дверь. Внутри их ждало благословенное тепло. Брат Элиас низко пригнул голову, чтобы не удариться о косяк. Ветер захлопнул дверь, и они неожиданно оказались в полном мраке и тишине. После метели, бесновавшейся снаружи, здесь было даже уютно. Под ногами шуршала сухая солома и пьянящий запах манил зарыться в нее и уснуть. Ив отряхнул с себя снег, и в душе у него затеплилась надежда. Здесь они заночуют, а на рассвете, когда брат Элиас еще будет спать, можно выскользнуть и, заперев дверь на засов, найти кого-нибудь, кто помог бы справиться с больным или доставил депешу. «Я дошел с ним сюда, — подумал мальчик, — и теперь его не потеряю». Брат Элиас отошел от него на пару шагов. Ив услышал, как зашуршало сено, на которое опустился монах. Завывания ветра превратились в заунывный стон. Ив прокрался вперед, вытянув руку, и нащупал плечо Элиаса, засыпанное снегом. Пилигрим добрался до своего странного алтаря и стоял перед ним на коленях. Стряхнув снег с плеча монаха, Ив почувствовал, что тот весь дрожит, словно с трудом сдерживая горькие рыдания. Теперь, когда они были в полной темноте, ниточка, связывавшая их, еще больше сблизила обоих. Человек, стоявший на коленях, что-то беззвучно шептал, и, хотя слов не было слышно, ясно было, что он в отчаянии. Ив нащупал охапку сена на полу и, усевшись рядом с Элиасом, обнял его за напрягшиеся плечи. Мальчик пытался заставить его прилечь, но тот долго сопротивлялся. Наконец худое тело больного обмякло, и монах с приглушенным стоном вытянулся на соломе. Неизвестно, поддался ли он на уговоры мальчика или просто рухнул от изнеможения. Брат Элиас лежал ничком, уткнувшись лбом в ладони. Ив собрал несколько охапок сена и укрыл им больного, чтобы хоть немного согреть, потом улегся рядом. Через некоторое время он услышал, что Элиас глубоко дышит, и понял, что тот спит. Ив лежал, тесно прижавшись к брату Элиасу, обняв его за плечи одной рукой. Он был исполнен решимости не спать и караулить больного, хотя он замерз и устал. Мальчик решил обдумать случившееся, но ему не хотелось вспоминать слова, сказанные братом Элиасом, и еще меньше — вникать в их смысл. Они означали что-то ужасное. Все, что он мог сделать для этого сломленного человека, к которому чувствовал такую странную и упрямую нежность, взяв на себя ответственность за него, — это не допустить, чтобы тот снова сбежал и потерялся, а утром пойти поискать помощь. Для этого ему сейчас надо бодрствовать. Несмотря на эти соображения, он чуть не задремал, когда его снова разбудил голос, который был слегка приглушен оттого, что говоривший уткнулся в руку. |
| “Sister… my sister… Forgive me my weakness, my mortal sin—I, who have been your death!” And after a long pause he said: “Hunydd—she was like you, even so warm and confiding in my arms… After six months starving, suddenly such hunger—I could not bear the burning, body and soul!” | — Сестра… моя сестра… Прости мне мою слабость, мой смертный грех — мне, который стал твоей смертью! Хьюнидд! Она была похожа на тебя, такая же теплая и доверчивая в моих объятиях… После шести месяцев воздержания, внезапно такой голод — я не смог этого вынести, он сжигал мне тело и душу! |
| Yves lay still, clasping him, unable to move, unable to stop listening. “No, do not forgive! How dare I ask? Let the earth close on me and put me out of mind… Craven, inconstant—unworthy.” | Ив лежал тихо, обнимая брата Элиаса, и был не в состоянии ни пошевелиться, ни перестать слушать. — Нет, не прощай! Как я смею об этом просить? Пусть земля поглотит меня и предаст забвению… Малодушный, слабый, недостойный — вот кто я! |
| A longer silence yet. Brother Elyas was still asleep, and out of his sleep he gave voice to his torments, uncovered now, mercilessly remembered. He slept and writhed. Never before had Yves felt himself enlarged to contain either such horror, or such fierce and protective pity. “She clung to me… she had no fear at all, being with me! Merciful God, I am a man, full of blood, with a man’s body, a man’s desires!” cried Brother Elyas in a muted howl of pain. “And she is dead, who trusted in me…” | Еще более длительное молчание. Ив понял, что брат Элиас все еще спал и во сне облекал в слова свои прегрешения, которые беспощадно обнажились перед его совестью. Несчастный извивался от мук, но не просыпался. Никогда раньше Ив не смог бы себе представить, что его юное сердце сможет вместить такой ужас, такую жалость и такое желание защитить этого безумного человека. — Она приникла ко мне… Она совсем не боялась, потому что была со мной и верила мне! Милосердный Боже, я ведь мужчина, в жилах у меня течет кровь, а не вода, у меня мужское тело и мужские желания! — воскликнул брат Элиас, издав приглушенный мучительный стон. — И она мертва — та, которая так мне доверяла!… |
| Chapter Eight Brother Cadfael came back from Compline to see Elyas settled for the night, and brought a young brother with him to relieve Yves of his watch. They found the door standing open, the bed wildly disturbed, and the room empty. There might, of course, have been explanations less dire than the obvious one, but Cadfael made straight for the outer door again at a purposeful run, and looked for the signs he had not looked for when entering. The court had been crisscrossed with new tracks at the end of Compline, and even these the continuing snow was rapidly obliterating, but there were still traces of someone who had set a straight course for the gatehouse. Mere dimples in the whiteness, but discernible. And the boy gone, too! What could have erupted there in the sickroom to spur Elyas into such unreasonable and perilous action, after his long apathy and submission? Certainly if he had taken it into his disordered head to do something drastic a half-grown lad would not have been able to stop him, and more than likely pride would not let Yves abandon a creature for whom he had assumed, however briefly, the responsibility. He was getting to know Yves fairly well by now. “You run to the guest-hall,” he ordered the young brother briskly, “tell Hugh Beringar what’s amiss, and make sure they are not within there. I’ll go to Prior Leonard, and we’ll have the whole household searched.” Leonard took the news with concern and distress, and had every brother scouring the enclave at once, even to the grange court and the barns. Hugh Beringar came forth booted and cloaked, in resigned expectation of the worst, and was short with any who got in his way. With both the secular and the cloistral law directing, the search did not take long, and was fruitless. “My fault entire,” Cadfael owned bitterly. “I entrusted the poor wretch to a boy hardly less wretched. I should have had more sense. Though how or why this can have arisen between them is more than I can see. But I should not have taken the least risk with either of them. And now my foolishness has lost them both, the most forlorn pair this house held, who should have been guarded at every step.” | Глава восьмая |
| Hugh was already busy disposing the men he had here at hand. “One to Ludlow, as far as the gate, where either they’ll have passed, or you may have them kept safely if they arrive hereafter. And you go with him, but to the castle, have out ten men, and bring them down to the gate, where I’ll come. Wake up Dinan, too, let him sweat, the boy’s son to a man he must have known, and nephew to one he may well want to have dealings with soon. I won’t risk men by sending them out in this beyond a mile or so, or in less than pairs, but our pair can’t have got far.” He turned on Cadfael just as vehemently, and clouted him hard between the shoulders. “And you, my heart, stop talking such arrogant foolery! The man seemed quiet and biddable, and the boy needed using, and could be trusted to the hilt, as you very well know. If they’ve miscarried, it’s none of your blame. Don’t arrogate to yourself God’s own role of apportioning blame and praise, even when the blame lands on your own shoulders. That’s a kind of arrogance, too. Now come on, and we’ll see if we can’t bring home the two of them out of this cold purgatory. But I tell you what I shall be telling my fellows at Ludlow—move out no more than an hour from home, keep touch, and turn back on the hour, as near as you can judge. I’m not losing more men into the snow this night. At dawn, if we’ve caught nothing before, we’ll take up the search in earnest.” | Брат Кадфаэль после повечерия заглянул к больному, чтобы проверить, как у него дела. Он захватил с собой молодого брата, чтобы сменить Ива. Каково же было их изумление, когда они увидели, что дверь открыта, постель разворочена, а келья пуста. Конечно, можно было найти менее зловещее объяснение, чем то, которое напрашивалось, но Кадфаэль направился прямо к входной двери и стал искать хоть какие-то следы, на которые не обратил внимания, когда входил. Снег во дворе был покрыт множеством свежих следов — братья уже разошлись из церкви, — и далее их быстро заметал снег. Однако еще видны были и слабые следы, ведущие прямо к сторожке. Всего-навсего неясные впадины на снегу, но их еще можно было разглядеть. И мальчик тоже ушел! Что же могло произойти в келье лазарета, что заставило брата Элиаса решиться на такой опрометчивый и опасный поступок после длительного периода апатии? Конечно, если в его больную голову внезапно пришла мысль что-то предпринять, вряд ли подросток смог его остановить. И, несомненно, гордость не позволила бы Иву покинуть несчастного, ответственность за которого он на себя взял. Теперь Кадфаэль уже достаточно хорошо знал этого юного лорда. — Ты беги в странноприимный дом, — отрывисто приказал он молодому брату, — и расскажи Хью Берингару, что случилось, а также удостоверься, что брата Элиаса и мальчика там нет. Я пойду к приору Леонарду, и мы обыщем весь монастырь. Приора Леонарда известие об исчезновении брата Элиаса встревожило и опечалило. Он тотчас же разослал монахов обыскивать всю территорию, включая даже ферму и амбары. Появился Хью Берингар, который был уже в плаще и сапогах. Он приготовился к худшему и был резок со всеми, кто попадался ему под руку. Параллельные поиски, организованные и приором, и Берингаром, как представителем власти, заняли немного времени и не принесли никаких результатов. — Это я во всем виноват, — с горечью признал Кадфаэль. — Я доверил этого несчастного мальчику, который сам не менее несчастен. Мне бы следовало быть разумнее. Хотя я представить себе не могу, что там у них могло случиться. Тем не менее я не должен был так рисковать, а теперь из-за моей оплошности оба они исчезли. А ведь эти двое — больше всего пострадали из всех, кого приютил наш орден, и с них глаз нельзя было спускать. Хью уже распределял тех, кто оказался у него под рукой. — Ты — в Ладлоу, к воротам: либо они там проходили, либо ты их задержишь, если подойдут. А ты отправляйся вместе с ним, но в замок, возьми там десять человек, ждите меня у ворот. Разбуди Динана, пусть он тоже попотеет: этот мальчик — сын человека, которого он, должно быть, знал, и племянник того, с кем он, может быть, вскоре познакомится. Я не стану рисковать людьми, посылая их по одиночке на расстояние больше мили, да наша пара и не могла далеко уйти. — Он энергично повернулся к Кадфаэлю и крепко стукнул его по спине. — А ты, душа моя, перестань пороть самонадеянную чушь. Этот больной монах казался спокойным и послушным, а мальчику надо было чем-то себя занять, и на него можно было всецело положиться, ты это прекрасно знаешь. Если с ними что-то случилось, то не по твоей вине. Не присваивай себе право, принадлежащее Богу, определять вину и заслуги. Ты, как никто, должен бы знать, что это тоже род высокомерия. А теперь вперед, и посмотрим, сможем ли мы вызволить их из этого снежного чистилища и привезти домой. Но я скажу тебе то же, что говорю своим ребятам: не удаляйся от дома более чем на час пути, а затем возвращайся. Я не желаю больше терять людей сегодня ночью. На рассвете, если нам до тех пор не удастся их найти, мы займемся поисками всерьез. |
| With those orders they went forth into the blizzard, hunting in pairs, and obscurely comforted, in Cadfael’s case at least, by the reflection that it was a pair they were hunting. One man alone can give up and subside into the cold and die, far more easily than two together, who will both brace and provoke each other, wrangle and support, give each other warmth and challenge each other’s endurance. In extremes, not to be alone is the greatest aid to survival. | С этим напутствием люди отправились в путь. Они продирались сквозь метель, разбившись на пары и находя в этом некоторое утешение, — по крайней мере, так обстояло дело с Кадфаэлем, — поскольку искали они тоже пару. Один человек может сдаться и замерзнуть насмерть — гораздо легче вдвоем, так как спутники будут подбадривать и согревать друг друга, будут спорить и состязаться в выносливости. В крайних обстоятельствах выживать лучше вдвоем. |
| He had taken Hugh’s impatient reproof to heart, too, and it gave him reassurance no less. It was all too easy to turn honest anxiety over someone loved into an exaltation of a man’s own part and duty as protector, a manner of usurpation of the station of God. To accuse oneself of falling short of infallibility is to arrogate to oneself the godhead thus implied. Well, thought Cadfael, willing to learn, a shade specious, perhaps, but I may need that very argument myself some day. Bear it in mind! | Брат Кадфаэль согласился с нетерпеливым упреком Хью и несколько успокоился. Слишком легко превратить искреннее беспокойство за того, кого любишь, в преувеличение роли и возможностей человека, а это ведь узурпация Божьего промысла. Обвинять себя в том, что не достиг непогрешимости, — это значит присваивать себе то, что недоступно человеку. «Ну что же, — подумал Кадфаэль, который любил учиться, в частности, и на собственных ошибках, — этот аргумент в один прекрасный день может мне пригодиться. Надо запомнить!» |
| Blundering blindly ahead with a burly young novice beside him, northwards across the Corve, Cadfael groped through a chill white mist, and knew that they were all wasting their time. They might probe the drifts as they would, but the weather had the laugh of them, covering everything in the same blank pall. They all drew in again resignedly to Bromfield when they judged the time to be spent and the work impossible. The porter had set fresh pine torches in the shelter of the arched gateway to provide a beacon glow homeward, for fear some of the searchers should themselves go astray and be lost, and from time to time he set the bell ringing as an added guide. The hunters came back snow-caked and weary, and empty-handed. Cadfael went to Matins and Lauds before seeking his bed. The order of observances must not be utterly disrupted, even to go out in defense of innocent lives. Nothing could now be done before dawn. Not by men. But God, after all, knew where the lost might be found, and it would do no harm to put in a word in that quarter, and admit the inadequacy of human effort. | На ощупь пробираясь вперед вместе с кряжистым молодым послушником, Кадфаэль двигался на север, к реке Корв. Он прокладывал путь сквозь метель, чувствуя, что сейчас они только попусту тратят время. Они могут сколько угодно ощупывать каждый сугроб — ведь зима будто смеется над ними, покрывая все предметы и неровности сплошной белой пеленой. Все посланные на поиски послушно вернулись в Бромфилд, когда сочли, что в данное время выполнить задание невозможно. Привратник поместил свежие сосновые факелы под арку входа, чтобы они, как маяки, показывали направление. Он боялся, что спасатели сами заблудятся, и время от времени звонил в колокол, чтобы помочь им сориентироваться. Они вернулись ни с чем, усталые и запорошенные снегом. Перед тем как отправиться спать, Кадфаэль решил пойти к заутрене. Церковные ритуалы не следует нарушать без особой причины, даже когда занят спасением невинных душ. Теперь до рассвета больше ничего невозможно сделать. Людям — невозможно. Но Господь, в конце концов, знает, где найти потерявшихся, и уж лучше замолвить словечко перед Ним и смиренно признать ограниченность человеческих возможностей. |
| He arose at the bell for Prime, and went down with the rest in the winter darkness to the cold church. The snow had ceased at the first approach of morning, as it had done for several days, and the reflected light from all that depth of whiteness brought a pure and ghostly pallor even before dawn. After the office Cadfael ploughed his way alone down towards the gatehouse. The world around him was a waste of white broken by shadowy dark shapes of walls and buildings, but the porter had kept his torches burning hopefully under the archway, and they shed a full, reddish light over the stonework, and into the outer world beyond. To replenish them he had had to open the wicket in the gate and pass through, and as Cadfael approached he was in the act of re-entering, pausing in shelter to stamp off snow before he came within, and closed the wicket again behind him. | Когда зазвонили к заутрене, брат Кадфаэль вместе с другими в ночной мгле пошел в холодную церковь. С приближением утра снегопад, как всегда, прекратился, и, хотя еще не рассвело, от белизны, покрывавшей двор, отражался призрачный свет. После службы Кадфаэль по глубокому снегу пробрался к сторожке. Вокруг простиралась белая пустыня, посреди которой выделялись темные очертания зданий. Брат привратник следил, чтобы факелы под аркой ворот не погасли, и они отбрасывали красноватый свет на каменную кладку и на дорогу. Чтобы прикрепить новые факелы, ему пришлось открыть калитку и выйти, и, когда Кадфаэль приблизился, привратник уже возвращался и как раз остановился, чтобы стряхнуть с себя снег и закрыть за собой калитку. |
отрывок случайной книги
(Питерс Эллис, "Погребенная во льдах")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |