|
[Alpha]
|
сервис для параллельного чтения книг сайт адаптирован под мобильные устройства изучайте английский язык, читая любимые книги 1500 книг в нашей базе на данный момент тексты произведений представлены с образовательной целью (изучение иностранных языков) |
full version |
|
 обратная связь
|
| “No. I was speaking in general,” she replied, and said no more. | — Нет. Вообще, — ответила она и поджала губы. |
| Stefan did not recount the incident, but he did ask the poet whether he knew Sister Gonzaga. Sekuowski, however, took no interest in the auxiliary personnel, though he did have a succinct opinion of Kauters: “Have you noticed what a stage decorator’s mentality he has?” | Тшинецкий, разумеется, не осмелился рассказать поэту об этом инциденте, но все же спросил, знает ли тот сестру Гонзагу. Но Секуловского вспомогательный персонал не интересовал. О Каутерсе он выразился лаконично: |
| “How do you mean?” | — Не кажется ли вам, что его интеллигентность орнаментальна? |
| “Two-dimensional.” | — Она такая плоская. |
| In a far comer of the grounds stood the neglected, nearly forgotten ward for catatonics, overgrown with morning glories that had not yet sprouted leaves. Stefan seldom went there. At first he had yearned to clean out those Augean stables—a gloomy hall with an oppressive blue ceiling in which the patients stood, lay, or knelt in frozen positions. But his reforming impulse had faded quickly. | В углу, образованном двумя стенами ограды, помещался запущенный и как бы забытый, оплетенный лозами, сейчас еще прозрачно безлистными, корпус кататоников. Стефан наведывался туда редко. Вначале вознамерился было вычистить эти авгиевы конюшни — мрачные, с подслеповатыми окнами палаты, словно приплюснутые сизым потолком, в которых неподвижно стояли, лежали и преклоняли колени больные, — но вскоре забросил эти реформаторское прожекты. |
| The catatonics lay on bedframes without mattresses. Their bodies, caked with dirt, were covered with sores caused by the wires and springs of the bedding. Piercing smells of ammonia and excrement filled the air. This lowest circle of hell, as Stefan called it, rarely saw a nurse. Some unknown force seemed to sustain the existence of these mindless people. Two young boys attracted Stefan’s attention. A Jew from a small town, who had a round head capped with dry, red hair, sat endlessly in his cubicle, bent over on the bed, always naked, with a blanket pulled up over his head. All day long, tirelessly, he called out two words of gibberish. Whenever anyone approached, he raised his voice to a prayerful complaint and shivered. His blue eyes stared permanently at the iron bedframe. The other boy, whose hair was the color of rye, walked up and down the passageway between the main hall and the Jew’s cubicle, from the bed in the comer to the wall and back again. In this eight-step Golgotha he always banged against the bed rail, but he was unaware of it. A discolored sore swelled above his hip. He held his hands crossed on his chest or over his face, but he never stopped walking. When someone came in, he would utter a childlike moan that sounded strange coming from a man. And he was becoming a man. Freed of the rule of the intellect, his body led an independent existence, and the arcs of muscle on his slender, statuesque torso shined under his open shirt. His face was as pale as the wall he bounced off, his blue eyes set in an alternating expression of curiosity and entreaty. | Сумасшедшие лежали на сетках без матрасов. Их тела, заросшие грязью, покрывались нарывами соответственно рисунку их ажурных проволочных лежбищ. Воздух был насыщен едким смрадом аммиака и испражнений. Этот последний круг ада, как однажды назвал его Стефан, редко навещали и санитары. Казалось, какие-то неведомые силы удерживают в живых этих людей с угасающим сознанием. Внимание Стефана привлекли два паренька; первый, еврей из маленького местечка, с шаровидной головой, поросшей жесткими волосами морковного цвета, вечно голый, натягивавший на голову одеяло всякий раз, как кто-нибудь входил в его отдельную каморку, сидел, съежившись, на койке. Без конца, дни напролет, он визгливым голосом повторял какие-то два слова на идише. Когда к нему приближались, повышал голос до жалобного молитвенного вопля и начинал дрожать. Взгляд его голубых глаз, казалось, раз и навсегда прилип к железной раме койки. Второй, блондин с соломенными волосами, ходил по пространству, отделявшему общую палату от каморки еврея, — от угловой койки до стены и обратно. На этой восьмишаговой голгофе он всякий раз ударялся с размаха о железную спинку кровати, но не замечал этого. Повыше бедра чернела вздувшаяся рана. Заслышав шаги чужака, он вскидывал руки, до того скрещенные на груди, и закрывал ими лицо, но ходить не переставал. И как-то по-детски начинал стонать — странно это было слышать из уст мужчины, хотя именно в этот миг он им и становился. Его тело, освободившееся от власти сознания, жило по звериным законам — под распахнутой рубашкой лоснилась лепнина мускулатуры, придающая осанистую монументальность торсу. На лице его, белом, как стена, о которую он ударялся, с синеватыми белками глаз, застыл то ли вопрос, то ли просьба. |
| Once Stefan went to the catatonics’ ward at an unusual hour, after dinner, to check on a suspicion that an orderly named Ewa was doing something improper with the boys, who were always highly agitated after she had been there. The Jew would tremble so violently that the bedframe shook, and the thin boy raced down the narrow corridor, hitting his hip on the bed, bouncing off, and smacking into the wall. | Стефан как-то заглянул туда в необычное время, после обеда, желая проверить одно свое предположение: он подозревал, что санитарка Ева поступает с парнями подло, так как после ее посещении они всегда бывали крайне возбуждены. Еврея трясло так, что скрежетала проволочная сетка, а статный блондин чуть не бегом носился по проходу, врезался в спинку кровати, отскакивал от нее и ударялся о стену. |
| The room was filled with misty twilight. The wind rattled a branch against the windowpane. Stefan stopped in the corridor; Nosilewska was standing at the Jew’s bed, slowly pulling the blanket off his head. For a moment he tried to resist, tugging with his thick fingers. With an infinitely light and gentle hand, she stroked his stiff, bristly hair. Her face was turned to the window, and she seemed to be looking far off into the distance, but the irregular cracks of the outside wall were only four feet beyond the windowpane. | Палаты заполнял полумрак мглистых, сгущающихся сумерек. Ветер стучал в стекла щупальцами лоз. Стефан замер в коридорчике: Носилевская, стоя возле койки еврея, неторопливо сдвинула у него с головы одеяло, которое попытались было водворить на место его толстые красные пальцы, и движениями необычайно легкими и ласковыми принялась гладить спутавшиеся, жесткие волосы больного. Повернувшись лицом к окну, она, казалось, смотрела куда-то вдаль, хотя в четырех шагах от стекла застила свет кирпичная стена, покрытая замысловатой сетью трещин. |
| Stefan looked off to the side; in a patch of shadow he saw the other boy, who, having interrupted his endless journey, was pressed into the embrasure, staring at the woman’s silhouette outlined against the window. Stefan wanted to go in and ask for an explanation, but he withdrew and left as quietly as he had come. | Стефан глянул в сторону — в полосе тени он увидел второго хроника, который, прервав свой неустанный поход, стоял, прижавшись к дверному косяку, и не сводил глаз с темного на фоне окна силуэта женщины. Тшинецкий хотел было войти в палату, потребовать объяснений, но повернулся и, ступая как можно тише, пошел прочь. |
| ADVOCATUS DIABOLI | ADVOCATUS DIABOLI |
| It was May. The bas-relief crescent of woods that ringed the asylum glistened with generous green. New flowers blossomed every night, and leaves that had hung with folded wings opened to the air. No longer gentle silver columns, the birch trees were loud white flames. The heart-shaped leaves of the poplars drank in the sun’s warmth and absorbed its bright hues. Bare mounds of loam showed like honeycombs scattered on the joyous landscape. | Был май. Все пронзительнее зеленел лес, который двумя широкими, напоминающими пухлые полумесяцы дугами опоясывал взнесенную на холм больницу. Все новые цветы распускались каждую ночь, все новые листочки, которые вчера еще болтались на ветках влажными жгутиками, расправлялись, словно крылья к полету. Колонны берез, уже не тускло-серебряные, а слепящие белизной, подступали к самым окнам. На тополях всеми оттенками светлого меда искрились набухшие солнцем сердечки-листья. Дорога, петляющая среди холмов, стороной обходила вытянувшийся вверх крест, который сиротливо чернел на фоне распахнувшихся настежь просторов. Тут и там песчаные холмы ощетинивались глиной; казалось, кто-то раскидал по этой радующей глаз картине медовые соты. |
| Kauters ordered Stefan to examine an engineer named Rabiewski, who had been brought by car from the nearby town. The patient’s wife recounted the strange transformation of her husband in recent months. He had been a skilled worker, but after the Germans came and bombed the factory, he began supporting himself by teaching vocational courses. Easygoing and phlegmatic, he had been a passionate fisherman, book collector, and vegetarian. An honest man, he would not hurt a fly. Since the beginning of the year, he had been sleeping more and more. By now it had got so, he would doze off during dinner and wake up with a start like a beetle that had been poked. He became lazy and reluctant to go to his lectures, and at home he was a different man; he would fly into a rage for no reason at all and then quiet down equally suddenly. He would fall asleep for hours and wake up with a throbbing headache. He also began to tell strange jokes—he would burst out laughing at things no one else found funny. | Каутерс поручил Стефану обследовать инженера Рабевского, которого доставили на автомобиле из соседнего городка. Жена больного рассказала о странной перемене, произошедшей с мужем в последние месяцы. Он был хорошим специалистом, но после прихода немцев, когда при бомбежке разрушили завод, на котором он работал, устроился преподавателем на технические курсы. Уравновешенный, флегматичный, лысеющий, он самозабвенно рыбачил, собирал библиотеку и не ел мяса. Слыл человеком добрейшей души, который и мухи не обидит. С Нового года напала на него сонливость. Дошло до того, что он стал задремывать за обедом, потом, правда, неожиданно пробуждался, словно оцепеневший жучок, которого внезапно потревожили. Он сделался ленив, не мог заставить себя ходить на занятия, но вот дома его будто подменили: любой пустяк выводил его из себя, — правда, он очень быстро и отходил. После каждой такой вспышки засыпал на несколько часов, а просыпался от резкой боли в висках. Ко всему прочему он стал как-то чудно шутить: его смешили такие вещи, в которых никто, кроме него, ничего смешного не находил. |
| The orderly, a strapping young man known as Young Joseph, to distinguish him from the orderly Joseph, had deft hands that could break the most despairing clinch; he led Rabiewski into the examining room. The patient was a fat, balding man with a wreath of gray hair. He wore a purple hospital robe as he limped to a chair and dropped into it so awkwardly that his teeth snapped together. He answered questions only after a long pause, or after they had been rephrased in the simplest possible terms. At one point he noticed the stethoscope lying on the desk and began to giggle. | Санитар, которого все называли Юзефом-младшим, огромный детина, способный своими мозолистыми ручищами утихомирить любое отчаяние, ввел инженера в кабинет. Полный мужчина с лысиной, обрамленной венчиком седеющих волос, в вишневом больничном халате, с трудом дошаркал до стула и плюхнулся на него до того неловко, что даже зубы щелкнули. На вопросы отвечал только после долгого молчания, повторять их ему приходилось по нескольку раз и формулировать как можно проще. Увидев стоявший на столе стетоскоп, инженер негромко захохотал. |
| Having scrupulously recorded the history of the illness, Stefan began to test the engineer’s reflexes. He had him lie down on the oilcloth-covered examining table. The day was bright with sunshine, and reflected prisms showered from all the chrome fittings in the room. While Stefan was tapping the patient’s tendons, Kauters appeared. | По всем правилам заполнив историю болезни, Тшинецкий приступил к обследованию рефлексов. Уложил инженера на клеенчатый диван. Солнце за окном буйствовало, все никелированные предметы в кабинете превратились в осколки радуги. Стефан обстукивал молоточком сухожилия, когда в кабинет вошел Каутерс. |
| “Well, how does it look?” he asked, brisk and animated. He listened to Stefan’s exposition with satisfaction. | — Ну, как там, коллега? Он был оживлен и деловит. Удовлетворенно выслушал заключение Стефана. |
| “Interesting,” the surgeon said. “For the moment let’s put: suspectio quoad tumorem. We’ll do a specular eye examination. And a tap. And then…” | — Это поразительно, — заметил он. — Да. Давайте так и запишем: suspectio quoad tumorem[14]. Пока. Сделать, скажем, обследование глазного дна. И пункцию. Ну, и это… |
| He took the hammer and struck Rabiewski’s thin leg. | Он взял молоточек и принялся выстукивать худые ноги Рабевского. |
| “Aha! What’s this? Please touch your right knee with your left heel. No, not like that. Show him,” he told Stefan, and walked over to the window. Stefan explained. Kauters came back with a leaf he had tom from a branch near the window, rubbing it between his fingers. Sniffing his slender, sinewy hand, he said with content, “Perfect. Ataxia too.” | — Ага? Что? Ну-ка, дотроньтесь левой пяткой до правого колена. Нет, не так. Объясните ему, коллега. — Он отошел к окну. Стефан стал громко объяснять. Каутерс снова приблизился к ним, разминая пальцами лист, сорванный с прижавшейся к оконной раме ветки. Нюхая свои длинные узловатые кисти, удовлетворенно заметил: — Превосходно. Значит, у нас и атаксия. |
| “Cerebellar, doctor?” | — Вы полагаете, доктор, церебральная? |
| “Perhaps not. Too early to tell. But there is a disturbance in thinking. Abulia. Now let’s see.” He tore a sheet of paper from his notebook and drew a circle on it. Then he showed it to Rabiewski. “What’s this?” | — Пожалуй, нет. Ну, так этого не обнаружить. Но вот провалы в мышлении. Абулия. Сейчас посмотрим. — Он вырвал из блокнота листок, начертил на нем круг и показал Рабевскому. — Что это? |
отрывок случайной книги
(Лем Станислав, "Больница Преображения")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |