|
[Alpha]
|
сервис для параллельного чтения книг сайт адаптирован под мобильные устройства изучайте английский язык, читая любимые книги 1500 книг в нашей базе на данный момент тексты произведений представлены с образовательной целью (изучение иностранных языков) |
full version |
|
 обратная связь
|
| The next thing I knew, I was struggling with the doorknob. | Не помню, как я вскочил, но уже рвал на себя дверную ручку. |
| "Tichy! What are you doing? Come back! Tichy!!" he cried in despair, struggling to stand up. The door swung open, but just then I heard an awful clatter. Professor Trottelreiner, losing his balance from an overly violent movement, had toppled over and fallen apart on the floor, hooks and hinges snapping like bones. I carried away with me the image of his helpless kicking, the flailing iron stumps that sent chips of wood flying, the dark sack of the heart pounding desperately behind the scratched plastic. Down the corridor I ran, as if driven by a hundred Furies. | – Тихий! Что вы? Куда же вы, Тихий! Тихий!!! – отчаянно кричал он, с трудом поднимаясь из-за стола. Дверь поддалась, и в этот момент раздался страшный грохот – профессор, потеряв равновесие от резких движений, рухнул и начал распадаться на части, хрустя, как костями, проволочными сочленениями. Этого я никогда не забуду: душераздирающий визг, ножные протезы, скребущие острыми пятками по паркету, серый мешочек сердца, колотящийся за исцарапанной пластмассой. Я несся по коридору, как будто за мной гнались фурии. |
| The building swarmed with people, I had hit on the lunch hour. Out of the offices came clerks and secretaries, chatting as they headed for the elevators. I elbowed my way through the crowd towards one of the open doors, but apparently the elevator car hadn't yet arrived; looking into the empty shaft, I immediately understood why panting was so common a phenomenon. The end of the cable, long since disconnected, was hanging loose, and the people were clambering, agile as monkeys, up the vertical cage that enclosed the shaft-they must have had a lot of practice. Crawling up to the snack bar on the roof, they conversed cheerfully despite the sweat dripping from their brows. I backed off slowly, then ran down the stairway that spiraled around the shaft with the climbers patiently scaling its sides. A few flights lower I slowed down. They were still pouring out of all the doors. Nothing but offices here, evidently. At the end of the hall shone an open window, looking out on the street. I stopped by it, pretending to straighten my tie, and peered down. At first it seemed to me that there wasn't a living soul in that crowd on the sidewalk, but I simply hadn't recognized the pedestrians. The general splendor had disappeared without a trace. They walked separately, in pairs, clothed in rags-patches, holes-many with bandages and plasters, some in only their underwear, which enabled me to verify that they were indeed spotted and had bristles, mainly on their backs. A few had evidently been released from the hospital to attend to some urgent business; amputees and paraplegics rolled along on boards with little wheels, talking and laughing loudly. I saw women with drooping elephant flaps for ears, men with horns on their heads, old newspapers, clumps of straw or burlap bags carried with the utmost elegance and aplomb. Those who were healthier and in better condition raced on the road, cantering, prancing, kicking up their feet as if changing gears. Robots predominated in the crowd, wielding atomizers, dosimeters, spray guns, sprinklers. Their job was to see that everyone got his share of aerosol. Nor did they limit themselves to that: behind one young couple, arms around each other-hers were covered with scales, his with boils-there plodded an old clonker, methodically beating the lovers over the head with a watering can. Their teeth rattled, but they were perfectly oblivious. Was it doing this on purpose? I could no longer think. Gripping the window sill, I stared at the scene in the street, its bustle, its rush, its industry, as if I were the only witness, the only pair of eyes. The only? No, the cruelty of this spectacle demanded at least another observer, its creator, the one who, without intervening in that grim panorama, would give it meaning; a patron, an impresario of decay, therefore a ghoul-but someone. A tiny juggermugger, cavorting around the legs of a spry old lady, repeatedly undercut her knees, and she fell flat on her face, got up, walked on, was tripped again, and so they went, it mechanically persistent, she energetic and determined, until they were out of sight. Many of the robots hovered over the people, peering into their mouths, possibly to check the effect of the sprays, though it didn't exactly look that way. On the corner stood a bunch of robots, loiterants, dejects; out of some side alley came shifts of drudgers, kludgers, meniacs and manikoids; an enormous trashmaster rumbled along the curb, lifting up on the claws of its shovel whatever lay in the way, tossing-together with junkets and selfaborts-an old woman into its disposal bin. I bit my knuckles, forgetting that that hand held the other vial, the second vial, and my throat was seared with fire. Everything wavered, a bright fog descended across my eyes like a blindfold, which an unseen hand then slowly began to lift. I looked, petrified, at the transformation taking place, realizing in a sudden shudder of premonition that now reality was sloughing off yet another layer-clearly, its falsification had begun so very long ago, that even the most powerful antidote could do no more than tear away successive veils, reaching the veils beneath but not the truth. It grew brighter-white. Snow lay on the pavement, frozen solid, trampled down by hundreds of feet; the street presented a bleak and colorless scene; the shops, the signs had vanished, and instead of glass in the windows-rotting boards, crossed and nailed together. Winter reigned between the dingy, discolored buildings, long icicles hung from the lintels, lamps; in the sharp air there was a sour smell, and a bluish gray haze, like the sky above. Mounds of dirty snow along the walls, garbage heaped in the gutters; here and there a shapeless bundle, a dark clump of rags kicked to the side by the constant stream of pedestrian traffic, or shoved between rusty trashcans, tins, boxes, frozen sawdust. Snow wasn't falling at the moment, but one could see that it had fallen recently, and would again. Then all at once I knew what was missing: the robots. There wasn't a single robot on the street-not one! Their snow-covered bodies lay sprawled in doorways, lifeless iron hulks in the company of human refuse, scraps of clothing, with an occasional bone showing underneath, yellow, sheathed with ice. One ragamuffin sat atop a pile of snow, settling down for the night as if in a feather bed; I saw the contentment on his face; he felt right at home, apparently, made himself comfortable, stretched his legs, wriggled his naked toes into the snow. So that was that chill, that strange invigoration which came over one from time to time, even in the middle of the street, at noon, with the sun shining-he was already snoring peacefully-so that was the reason. The throngs of people passing by ignored him, they were occupied with themselves-some were spraying others. It was easy to tell from their manner who thought himself a human, and who a robot. So the robots too were only a fiction? And what was winter doing here in the middle of summer? Unless the whole calendar was a hoax. But why? Sleeping in snow to lower the birth rate? Whichever, someone had carefully planned it all and I wasn't about to give up the ghost before I tracked him down. I lifted my eyes to the skyscrapers, their pock-marked sides and rows of broken windows. It was quiet behind me: lunch was over. The street-the street was all that was left to me now, my new-found sight would be to no advantage there, I would be swallowed up in that crowd, and I needed someone; alone, I'd hide for a time like a rat-that was the most I could do-no longer safely inside the illusion, but shipwrecked in reality. Horrified, despairing, I backed away from the window, chilled to the bone, unprotected now by the lie of a temperate climate. I didn't know myself where I was going, trying to make as little noise as possible; yes, I was already concealing my presence-crouching, skulking, furtively glancing over my shoulder, halting, listening-a creature of reflex, making no decisions, though I was certain that the fact that I could see was plainly written on my face and I would have to pay for it. I went down the corridor, it was either the sixth or fifth floor, I couldn't go back to Trottelreiner-he needed help, but I had none to give him-I was thinking feverishly about several things at once, but mainly about whether or not the drug would wear off and I would find myself back in Paradise. Strange, but the prospect filled me with nothing but fear and loathing, as if I would have rather shivered in some garbage dump-with the knowledge that that was what it was-than owed my deliverance to apparitions. My way down a side passage was blocked by an old man; too feeble to walk, he gave an imitation of it with his trembling legs, and managed a smile of greeting even as he breathed his last, the death rattle already in his throat. So I went another way-till I reached the frosted glass of some office. Complete silence inside. I entered through the swinging door and saw a hall with rows of typewriters-empty. At the other end, another door, half-open. I could see into the large, bright room, and began to retreat, for someone was there, but a familiar voice rang out: | Кругом было полно людей – начиналось время ленча. Из контор выходили служащие; оживленно беседуя, они направлялись к лифтам. Я втиснулся в толпу у открытых дверей лифта, но его очень уж долго не было; заглянув в шахту, я понял, почему все тут страдают одышкой. Конец оборванного неизвестно когда каната болтался в воздухе, а пассажиры с обезьяньей ловкостью, видимо, приобретаемой годами, карабкались по сетке ограждения на плоскую крышу, где размещалось кафе, – карабкались как ни в чем не бывало, спокойно беседуя, хотя их лица заливал пот. Я подался назад и побежал вниз по ступенькам, огибавшим шахту с ее терпеливыми восходителями. Толпы служащих по-прежнему валили из всех дверей. Здесь были чуть ли не сплошь одни конторы. За выступом стены светлело открытое настежь окно; остановившись и сделав вид, будто привожу в порядок одежду, я посмотрел вниз. Мне показалось сначала, что на заполненных тротуарах нет ни одного живого существа, – но я просто не узнал прохожих. Их прежний праздничный вид бесследно исчез. Они шли поодиночке и парами, в жалких обносках, нередко в бандажах, перевязанные бумажными бинтами, в одних рубашках; действительно, они были покрыты пятнами и заросли щетиной, особенно на спине. Некоторых, как видно, выпустили из больницы по каким-то срочным делам; безногие катились на досочках-самокатах посреди городского шума и гомона; я видел уши дам в слоновьих складках, ороговевшую кожу их кавалеров, старые газеты, пучки соломы, мешки, которые прохожие носили на себе с шиком и грацией; а те, что покрепче и поздоровее, во весь опор мчались по мостовой, время от времени нажимая на несуществующий акселератор. В толпе преобладали роботы – с распылителями, дозиметрами и опрыскивателями. Они следили, чтобы каждый прохожий получил свою порцию аэрозольной пыльцы, но этим не ограничивались. За влюбленной парой, шедшей под руку (ее спина была в роговой чешуе, его – в пятнистой сыпи), тяжело шагал робот-цифрак с распылителем, методично постукивая воронкой по их головам, а те – ничего, хотя зубы у них лязгали на каждом шагу. Нарочно он или как? Но размышлять уже не было сил. Вцепившись намертво в подоконник, смотрел я на улицу, на это кипение призрачной жизни – единственный зрячий свидетель. Но в самом ли деле единственный? Жестокость этого зрелища наводила на мысль об ином наблюдателе: его режиссере, верховном распорядителе блаженной агонии; тогда эти жанровые сцены получили бы смысл – чудовищный, но все-таки смысл. Маленький авточистильщик обуви, суетясь у ботинок какой-то старушки, то и дело подсекал ее под колени; старушка грохалась о тротуар, поднималась и шла дальше, он валил ее снова, и так они скрылись из виду, он – механически упрямый, она – энергичная и уверенная в себе. Часто роботы заглядывали прямо в зубы прохожим – должно быть, для проверки результатов опрыскивания, но выглядело это ужасно. На каждом углу торчали безроботники и роботрясы, откуда-то сбоку, из фабричных ворот, после смены высыпали на улицу роботяги, кретинги, праробы, микроботы. По мостовой тащился огромный компостер, унося на острие своего лемеха что попадется; вместе с трупьем он швырнул в мусорный бак старушку; я прикусил пальцы, забыв, что держу в них вторую, еще нетронутую ампулу – и сжег себе горло огнем. Все вокруг задрожало, заволоклось светлой пеленой – бельмом, которое постепенно снимала с моих глаз невидимая рука. Окаменев, смотрел я на совершающуюся перемену, в ужасном спазме предчувствия, что теперь реальность сбросит с себя еще одну оболочку; как видно, ее маскировка началась так давно, что более сильное средство могло лишь сдернуть больше покровов, дойти до более глубоких слоев – и только. В окне посветлело, побелело. Снег покрывал тротуары – обледенелый, утоптанный сотнями ног; зимним стал колорит городского пейзажа; витрины магазинов исчезли, вместо стекол – подгнившие приколоченные крест-накрест доски. Между стенами, исполосованными подтеками грязи, царила зима; с притолок, с лампочек бахромой свисали сосульки; в морозном воздухе стоял чад, горький и синеватый, как небо наверху; в грязные сугробы вдоль стен вмерз свалявшийся мусор, кое-где чернели длинные тюки или, скорее, кучи тряпья, бесконечный людской поток подталкивал их, сдвигал в сторону, туда, где стояли проржавевшие мусорные контейнеры, валялись консервные банки и смерзшиеся опилки; снега не было, но чувствовалось, что недавно он шел и пойдет снова; я вдруг понял, кто исчез с улиц: роботы. Исчезли все до единого! Их засыпанные снегом остовы были разбросаны на тротуарах – застывший железный хлам рядом с лохмотьями, из которых торчали пожелтевшие кости. Какой-то оборванец усаживался в сугроб, устраиваясь, как в пуховой постели; лицо его выражало довольство, словно он был у себя дома, в тепле и уюте; он вытянул ноги, рылся босыми стопами в снегу – так вот что значил тот странный озноб, та прохлада, которая время от времени приходила откуда-то издалека, даже если вы шли серединой улицы в солнечный полдень (он уже приготовился к долгому-долгому сну), так вот оно значит что. Вокруг него как ни в чем не бывало копошился людской муравейник, одни прохожие опыляли других, и по их поведению было легко догадаться, кто считает себя человеком, а кто – роботом. Выходит, и роботы были обманом? И откуда эта зима в разгар лета? Или фата-морганой был весь календарь? Но зачем? Ледяной сон как демографическое противоядие? Значит, кто-то все это продумал до мелочей, а мне придется исчезнуть, до него не добравшись? Мой взгляд упирался теперь в небоскребы, в их склизкие стены с провалами выбитых окон; позади стало тихо: ленч кончился. Улица – это конец, зрячие глаза мне ничуть не помогут, толпа захлестнет и поглотит меня, нужно найти хоть кого-нибудь, сам я смогу разве что прятаться какое-то время, как крыса; я теперь вне иллюзии, а значит, в пустыне. Охваченный ужасом и отчаянием, отпрянул я от окна; я дрожал всем телом – ведь призрак теплой погоды не согревал меня больше. Я и сам не знал, куда направляюсь, но старался ступать бесшумно; да, я уже скрывал свое присутствие здесь, сутулился, съеживался, озирался по сторонам, останавливался, прислушивался – бессознательно, еще не успев принять никакого решения и в то же время ощущая всей кожей: по мне видно, что я все это вижу, и это не сойдет безнаказанно. Я шел по коридору шестого или пятого этажа; вернуться назад, к Троттельрайнеру, я не мог: ему требовалась помощь, а я был не в силах помочь; я лихорадочно думал сразу о многом, но прежде всего о том, не кончится ли действие отрезвина и не окажусь ли я снова в Аркадии. Странное дело: при мысли об этом я не чувствовал ничего, кроме страха и отвращения, словно мне было бы легче замерзнуть в мусорной куче, сознавая, что я наяву, чем обрести утешенье в иллюзии. Я не смог свернуть в боковой коридор: дорогу загораживал своим телом какой-то старик; ему не хватало сил идти, он только судорожно дрыгал ногами, изображая ходьбу, и дружелюбно улыбался мне, тихонько похрипывая. Я ринулся в другой боковой коридор – тупик, матовые стекла какой-то конторы, за ними – полная тишина. Я вошел, завибрировала стеклянная дверь-вертушка, это было машинописное бюро – пустое. В глубине – еще одна приоткрытая дверь, а за ней – большая светлая комната. Я отпрянул – там кто-то сидел, – но услышал знакомый голос: |
| "Come in, Tichy." | – Прошу вас, Тихий. |
| So I went in. I wasn't even that surprised that he'd been waiting for me, and I took it calmly, too, that there on the other side of the desk sat George P. Symington Esquire himself, in a gray flannel suit, a natty ascot around his neck and a thin cigarillo in his mouth. And wearing sunglasses. He seemed to look at me with either amusement or regret, I couldn't tell which. | Пришлось войти. Меня даже не особенно удивили эти слова – как будто моего прихода здесь ждали; спокойно я принял и то, что за рабочим столом восседал собственной персоной Джордж Симингтон. Костюм из серой фланели, ворсистый шейный платок, темные очки, сигара во рту. Он смотрел на меня то ли со снисхождением, то ли с жалостью. |
| "Have a seat," he said, "this will take a while." | – Садитесь, – сказал Симингтон. – Поговорим. |
| I sat. The room, with windowpanes intact, was an oasis of tidiness and warmth in the general neglect: no freezing drafts, no snowdrifts in the corners, a pot of steaming black coffee, an ashtray, a dictaphone, and hanging on the wall above his head-a few female nudes, in color. Odd, though, that those photographed bodies should have no scales or bristles. And odd, that that should strike me odd. | Я сел. Комната с совершенно целыми окнами казалась оазисом чистоты и тепла посреди всеобщего запустения – ни пронизывающих сквозняков, ни снега, наметенного ветром. Поднос, черный дымящийся кофе, пепельница, диктофон; над головой хозяина – цветные фотографии обнаженных женщин. Меня поразила бестолковая, в сущности, мысль: лишаев на них не было вовсе. |
| "Now you've done it!" he said abruptly. "And note that you have only yourself to blame! The best nurse, the only soothseer in the neighborhood, everyone doing his best to help you, but no, you had to go rooting around for the 'truth' on your own!" | – Вот вы и доигрались, – назидательно произнес Симингтон. – А ведь жаловаться вам не на кого! Лучшая медсестра, единственный на весь штат действидец – все вам старались помочь, а вы? Вы решили докопаться до «истины» на свой страх и риск! |
| "Me?" I said, stunned by his words, and before I could gather my thoughts, before I could digest what he was saying, he snapped: | – Я? – отозвался я ошеломленно; но он, не дав мне времени собраться с мыслями, обрушился на меня: |
| "Please, no lies. It's a little late for that. You thought you were being so frightfully clever, parading out all those protests, those grievances of yours, those suspicions about 'hallucinating'-'sewers,' 'hotel rats,' 'mounting,' 'saddling.' And did you really think such primitive inventions would serve the purpose? Only a grandfather stiff could be so incredibly stupid!" | – Только, ради бога, не лгите. Теперь уже поздно. Вам-то, конечно, мерещилось, будто вы ужас до чего хитроумны со своими жалобами и подозрениями насчет «галлюцинаций»! «Канал», «подвальные крысы», «седлать», «запрягать»... И такими убогими штучками вы хотели нас обмануть! Вы думали, они вам помогут? Только мерзлянтроп может быть таким простаком! |
| I listened to him, my mouth hanging open. Then suddenly it hit me-any denial would be in vain, he would never believe me. For he took my genuine obsessions for some sort of maneuver! In other words, that previous conversation in which he'd revealed to me the secrets of Procrustics, Inc., it was only to draw me out, that was why he'd used those words which threw me into such confusion at the time. Perhaps he thought that they were passwords-for initiation into some antipsychem conspiracy? My private fear of hallucination he read as a tactical move, a gambit… Yes, it was indeed too late for explanations, particularly now that the cards were on the table. | Я слушал, приоткрыв от удивления рот. Оправдываться бесполезно: он все равно не поверит, это я понял сразу. Мои навязчивые идеи он счел коварной уловкой! Но тогда и его беседа со мной о тайнах «Прокрустикс инк.» преследовала одну только цель – развязать мне язык; вот для чего он вставлял в разговор слова, которые так меня поразили; быть может, он считал их каким-то секретным паролем – но чего, антихимического заговора? Мои сугубо личные подозрения показались ему отвлекающим маневром... Действительно, не стоило объяснять ему это, особенно теперь, когда карты были открыты. |
| "You were waiting for me here?" I asked. | – Так вы меня ждали? – спросил я. |
| "Of course. With all your initiative and enterprise we were in full control throughout. No unmonitored rebellion can be permitted to threaten the status quo." | – А как же! Все это время вы, со всеми вашими хитростями, были у нас на привязи. Мы не можем позволить, чтобы безответственный бунт нарушил господствующий порядок. |
| The old man dying in the corridor-it dawned on me-he too had been a part of the system of barriers that led me here… | Старик, умирающий в коридоре, – мелькнула мысль. Он тоже был частью барьеров, которые меня сюда направляли... |
| "A nice status quo," I said. "And you're in charge, I suppose? Congratulations." "Save your sarcasm for a more suitable occasion!" he hissed. I had succeeded in touching on a sore point. He was annoyed. | – Хорош порядок, – заметил я. – А во главе – уж не вы ли? Поздравляю. |
| "All this time you've been looking for some 'diabolical plot.' Well, let me tell you, my fine feathered defrostee, let me satisfy your curiosity here and now-there's no such thing. It doesn't exist. Do you understand? We keep this civilization narcotized, for otherwise it could not endure itself. That is why its sleep must not be disturbed. And that is why you will be returned to it. Oh there's nothing to fear-for you, this will be not only painless, but pleasurable. Our lot is far more difficult; we must remain awake, to watch over you." | – Приберегите свои остроты для более подходящего случая! – огрызнулся Симингтон. Значит, мне удалось-таки задеть его за живое. Он разозлился. – Вы всё искали «источники демонизма», мерзлянчик вы этакий, ледышка моя допотопная... Так вот – их нет. Ваша любознательность удовлетворена? Их просто-напросто нет, понимаете? Мы даем наркоз цивилизации, иначе она сама себе опротивела бы. Поэтому-то будить ее запрещено. Поэтому и вы вернетесь в ее лоно. Бояться вам нечего, это не только безболезненно, но и приятно. Нам куда тяжелее, мы ведь обязаны трезво смотреть на вещи – ради вас же. |
| "A noble sacrifice," I said. "For the common good, no doubt." | – Так вы это из альтруизма? Ну да, понятно, жертва во имя общего блага. |
| "If you value your almighty freedom of thought," he said coldly, "then I would advise you to drop these snide remarks, for you'll only have to part with it that much sooner." | – Если вы и впрямь так цените ужасную свободу мысли, – заметил он сухо, – советую оставить глупые колкости, иначе вы добьетесь того, что вмиг ее потеряете. |
| "Very well then. You have something else to tell me? I'm listening." | – А вы хотите мне еще что-то сказать? Я слушаю. |
| "At this moment I am the only man in the whole state, besides yourself, who can see! What am I wearing on my face?" he suddenly asked, as if to trap me. | – В настоящий момент, кроме вас, я единственный человек в целом штате, который видит! Что у меня на глазах? – добавил он быстро, испытующе. |
отрывок случайной книги
(Лем Станислав, "Футурологический конгресс")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |