[Alpha]

сервис для параллельного чтения книг

сайт адаптирован под мобильные устройства

изучайте английский язык, читая любимые книги

1500 книг в нашей базе на данный момент

тексты произведений представлены с образовательной целью (изучение иностранных языков)

Read	Читайте
books	книги
in English	на английском
with	с
paraller	параллельным
translation	переводом

Логин:
Почта:
Пароль:
Подтвердите пароль:

The Lotu, or the Worship, was progressing slowly, and, often, in crablike fashion. Chiefs, who announced themselves Christians and were welcomed into the body of the chapel, had a distressing habit of backsliding in order to partake of the flesh of some favorite enemy. Eat or be eaten had been the law of the land; and eat or be eaten promised to remain the law of the land for a long time to come. There were chiefs, such as Tanoa, Tuiveikoso, and Tuikilakila, who had literally eaten hundreds of their fellow men. But among these gluttons Ra Undreundre ranked highest. Ra Undreundre lived at Takiraki. He kept a register of his gustatory exploits. A row of stones outside his house marked the bodies he had eaten. This row was two hundred and thirty paces long, and the stones in it numbered eight hundred and seventy-two. Each stone represented a body. The row of stones might have been longer, had not Ra Undreundre unfortunately received a spear in the small of his back in a bush skirmish on Somo Somo and been served up on the table of Naungavuli, whose mediocre string of stones numbered only forty-eight.	«Лоту» — что значит обращение в христианство — подвигалось медленно и нередко шло вспять. Вожди, объявившие себя христианами и радушно принятые в лоно церкви, имели прискорбное обыкновение временами отпадать от веры, чтобы вкусить мяса какого-нибудь особенно ненавистного врага. «Ешь, не то съедят тебя» — таков был закон этих мест; «Ешь, не то съедят тебя» — таким, по-видимому, и останется закон этих мест на долгие годы. Там были вожди, например Таноа, Туйвейкосо и Туйкилакила, которые поглотили сотни своих ближних. Но всех этих обжор перещеголял Ра Ундреундре. Ра Ундреундре жил в Такираки. Он вел счет своим гастрономическим подвигам. Ряд камней близ его дома обозначал количество съеденных им врагов. Этот ряд достигал двухсот тридцати шагов в длину, а камней в нем насчитывалось восемьсот семьдесят два. Каждое тело отмечалось одним камнем. Ряд камней, вероятно, был бы еще длиннее, если бы на свою беду Ра Ундреундре не получил удара копьем в поясницу во время стычки в чаще на Сомо-Сомо и не был подан на стол вождю Наунга Вули, чей жалкий ряд состоял всего только из сорока восьми камней.
The hard-worked, fever-stricken missionaries stuck doggedly to their task, at times despairing, and looking forward for some special manifestation, some outburst of Pentecostal fire that would bring a glorious harvest of souls. But cannibal Fiji had remained obdurate. The frizzle-headed man-eaters were loath to leave their fleshpots so long as the harvest of human carcases was plentiful. Sometimes, when the harvest was too plentiful, they imposed on the missionaries by letting the word slip out that on such a day there would be a killing and a barbecue. Promptly the missionaries would buy the lives of the victims with stick tobacco, fathoms of calico, and quarts of trade beads. Natheless the chiefs drove a handsome trade in thus disposing of their surplus live meat. Also, they could always go out and catch more.	Измученные тяжелой работой и лихорадкой, миссионеры упрямо делали свое дело, временами приходя в отчаяние, и все ждали какого-то необычайного знамения, какой-то вспышки пламени духа святого, который поможет им собрать богатый урожай душ. Но обитатели островов Фиджи закостенели в своем язычестве. Курчавым людоедам отнюдь не хотелось поститься, когда урожай человеческих душ был так обилен. Время от времени, пресытившись, они обманывали миссионеров, распуская слух, что в такой-то день устроят бойню и будут жарить туши. Миссионеры тогда спешили спасать обреченных, покупая их жизнь за связки табака, куски ситца и кварты бус. Вожди совершали таким способом выгодные торговые операции, отделываясь от излишков живности. К тому же они всегда могли пойти на охоту и пополнить свои запасы.
It was at this juncture that John Starhurst proclaimed that he would carry the Gospel from coast to coast of the Great Land, and that he would begin by penetrating the mountain fastnesses of the headwaters of the Rewa River. His words were received with consternation.	Так обстояли дела, когда Джон Стархерст объявил во всеуслышание, что провозвестит слово божие по всей Великой земле, от побережья до побережья, а для начала отправится в горы, к неприступным истокам реки Реувы. Его слова ошеломили всех.
The native teachers wept softly. His two fellow missionaries strove to dissuade him. The King of Rewa warned him that the mountain dwellers would surely kai-kai him—kai-kai meaning "to eat"—and that he, the King of Rewa, having become Lotu, would be put to the necessity of going to war with the mountain dwellers. That he could not conquer them he was perfectly aware. That they might come down the river and sack Rewa Village he was likewise perfectly aware. But what was he to do? If John Starhurst persisted in going out and being eaten, there would be a war that would cost hundreds of lives.	Учителя-туземцы тихо плакали. Двое миссионеров, товарищей Стархерста, пытались отговорить его. Владыка Реувы предостерегал Стархерста, говоря, что гордые жители непременно «кай-кай» его (кай-кай — значит съесть), и ему, владыке Реувы, как обращенному в «лоту», придется тогда объявить войну горным жителям. Что ему их не победить, это он хорошо понимал. Что они спустятся по реке и разорят деревню Реуву, это он хорошо понимал. Но что же ему остается делать? Если Джон Стархерст хочет во что бы то ни стало быть съеденным, значит, не миновать войны, которая обойдется в сотни жизней.
Later in the day a deputation of Rewa chiefs waited upon John Starhurst. He heard them patiently, and argued patiently with them, though he abated not a whit from his purpose. To his fellow missionaries he explained that he was not bent upon martyrdom; that the call had come for him to carry the Gospel into Viti Levu , and that he was merely obeying the Lord's wish.	В тот же день под вечер к Джону Стархерсту явилась депутация вождей Реувы. Он слушал их терпеливо и терпеливо спорил с ними, но ни на волос не изменил своего решения. Своим товарищам миссионерам он объяснил, что вовсе не жаждет принять мученический венец; просто он услышал зов, побуждающий его провозвестить слово божие всему Вити Леву, и повинуется господнему велению.
To the traders who came and objected most strenuously of all, he said: "Your objections are valueless. They consist merely of the damage that may be done your businesses. You are interested in making money, but I am interested in saving souls. The heathen of this dark land must be saved."	Торговцам, которые пришли к нему и отговаривали его усерднее всех, он сказал: — Ваши доводы неубедительны. Вы только о том и заботитесь, как бы не пострадала ваша торговля. Вы стремитесь наживать деньги, а я стремлюсь спасать души. Язычники этой темной страны должны быть спасены.
John Starhurst was not a fanatic. He would have been the first man to deny the imputation. He was eminently sane and practical. He was sure that his mission would result in good, and he had private visions of igniting the Pentecostal spark in the souls of the mountaineers and of inaugurating a revival that would sweep down out of the mountains and across the length and breadth of the Great Land from sea to sea and to the isles in the midst of the sea. There were no wild lights in his mild gray eyes, but only calm resolution and an unfaltering trust in the Higher Power that was guiding him.	Джон Стархерст не был фанатиком. Он первый опроверг бы такое обвинение. Он был вполне благоразумен и практичен. Он верил, что его миссия увенчается успехом, и уже видел, как вспыхивает искра духа святого в душах горцев и как возрождение, начавшееся в горах, охватит всю Великую землю вдоль и поперек, от моря до моря и до островов в просторах моря. Не пламенем безумства светились его кроткие серые глаза, но спокойной решимостью и непоколебимой верой в высшую силу, которая руководит им.
One man only he found who approved of his project, and that was Ra Vatu, who secretly encouraged him and offered to lend him guides to the first foothills. John Starhurst, in turn, was greatly pleased by Ra Vatu's conduct. From an incorrigible heathen, with a heart as black as his practices, Ra Vatu was beginning to emanate light. He even spoke of becoming Lotu. True, three years before he had expressed a similar intention, and would have entered the church had not John Starhurst entered objection to his bringing his four wives along with him. Ra Vatu had had economic and ethical objections to monogamy. Besides, the missionary's hair-splitting objection had offended him; and, to prove that he was a free agent and a man of honor, he had swung his huge war club over Starhurst's head. Starhurst had escaped by rushing in under the club and holding on to him until help arrived. But all that was now forgiven and forgotten. Ra Vatu was coming into the church, not merely as a converted heathen, but as a converted polygamist as well. He was only waiting, he assured Starhurst, until his oldest wife, who was very sick, should die.	Лишь один человек одобрял решение миссионера, и это был Ра Вату, который тайком поощрял его и предлагал ему проводников до предгорий. Джон Стархерст, в свою очередь, был очень доволен поведением Ра Вату. Закоренелый язычник, с сердцем таким же черным, как и его деяния, Ра Вату начал обнаруживать признаки просветления. Он даже поговаривал о том, что сделается «лоту». Правда, три года тому назад Ра Вату говорил то же самое и, очевидно, вошел бы в лоно церкви, если бы Джон Стархерст не воспротивился его попытке привести с собой своих четырех жен. Ра Вату был противником моногамии по соображениям этического и экономического порядка. К тому же мелочные придирки миссионера показались ему обидными, и в доказательство того, что он сам себе хозяин и человек чести, он замахнулся своей увесистой боевой палицей на Стархерста. Стархерст спасся; пригнувшись, он бросился на Ра Вату, стиснул его и не отпускал, пока не подоспела помощь. Но теперь все это было прощено и забыто. Ра Вату решил войти в лоно церкви, и не только как обращенный язычник, но и как обращенный многоженец. Ему только хочется подождать, уверял он Стархерста, пока умрет его старшая жена, которая уже давно болеет.
John Starhurst journeyed up the sluggish Rewa in one of Ra Vatu's canoes. This canoe was to carry him for two days, when, the head of navigation reached, it would return. Far in the distance, lifted into the sky, could be seen the great smoky mountains that marked the backbone of the Great Land . All day John Starhurst gazed at them with eager yearning.	Джон Стархерст плыл вверх по медлительной Реуве в одном из челноков Ра Вату. Челнок должен был доставить его за два дня до непроходимых мест, а затем вернуться обратно. Далеко впереди в небо упирались громадные окутанные дымкой горы — хребет Великой земли. Весь день Джон Стархерст смотрел на них нетерпеливо и жадно.
Sometimes he prayed silently. At other times he was joined in prayer by Narau, a native teacher, who for seven years had been Lotu, ever since the day he had been saved from the hot oven by Dr. James Ellery Brown at the trifling expense of one hundred sticks of tobacco, two cotton blankets, and a large bottle of painkiller. At the last moment, after twenty hours of solitary supplication and prayer, Narau's ears had heard the call to go forth with John Starhurst on the mission to the mountains.	Время от времени он безмолвно творил молитву. Иногда вместе с ним молился и Нару, учитель-туземец, который был «лоту» вот уже семь лет — с тех пор как его спас от жаровни доктор Джеймс Эллери Браун, истративший на выкуп всего только сотню связок табаку, два байковых одеяла и большую бутылку виски. Проведя двадцать часов в уединении и молитве, Нарау в последнюю минуту услышал зов, побуждающий его идти вместе с Джоном Стархерстом в горы.
"Master, I will surely go with thee," he had announced.	— Учитель, я пойду с тобой, — сказал он.
John Starhurst had hailed him with sober delight. Truly, the Lord was with him thus to spur on so broken-spirited a creature as Narau.	Джон Стархерст приветствовал его решение со степенной радостью. Поистине с ним сам господь, если дух взыгрыл даже в таком малодушном существе, как Нарау.
"I am indeed without spirit, the weakest of the Lord's vessels," Narau explained, the first day in the canoe.	— Я и вправду робок, ибо я — слабейший из сосудов божьих, — говорил Нарау, сидя в челноке, в первый день их путешествия.
"You should have faith, stronger faith," the missionary chided him.	— Ты должен верить, укрепиться в вере, — внушал ему миссионер.
Another canoe journeyed up the Rewa that day. But it journeyed an hour astern, and it took care not to be seen. This canoe was also the property of Ra Vatu. In it was Erirola, Ra Vatu's first cousin and trusted henchman; and in the small basket that never left his hand was a whale tooth. It was a magnificent tooth, fully six inches long, beautifully proportioned, the ivory turned yellow and purple with age. This tooth was likewise the property of Ra Vatu; and in Fiji , when such a tooth goes forth, things usually happen. For this is the virtue of the whale tooth: Whoever accepts it cannot refuse the request that may accompany it or follow it. The request may be anything from a human life to a tribal alliance, and no Fijian is so dead to honor as to deny the request when once the tooth has been accepted. Sometimes the request hangs fire, or the fulfilment is delayed, with untoward consequences.	В тот же день по Реуве поднимался другой челнок. Но он плыл сзади, на расстоянии часа пути, и человек, сидевший в нем, старался остаться незамеченным. Этот челнок также принадлежал Ра Вату. В нем был Эрирола, двоюродный брат Ра Вату и его преданный наперсник, а в небольшой корзинке, которую он не выпускал из рук, лежал зуб кашалота. Это был великолепный зуб длиной в добрых шесть дюймов, с годами принявший желтовато-пурпурный оттенок. Этот зуб тоже принадлежал Ра Вату, а когда такой зуб начинает ходить по рукам, на Фиджи неизменно совершаются важные события. Ибо вот что связано с зубами кашалота: тот, кто примет в дар такой зуб, должен исполнить просьбу, которую обычно высказывают, когда его дарят или некоторое время спустя. Просить можно о чем угодно, начиная с человеческой жизни и кончая союзом между племенами, и нет фиджианца, который настолько потерял бы честь, чтобы принять зуб, но отказать в просьбе. Случается, что обещание не удается исполнить или с этим медлят, но тогда дело кончается плохо.
High up the Rewa, at the village of a chief, Mongondro by name, John Starhurst rested at the end of the second day of the journey. In the morning, attended by Narau, he expected to start on foot for the smoky mountains that were now green and velvety with nearness. Mongondro was a sweet-tempered, mild-mannered little old chief, short-sighted and afflicted with elephantiasis, and no longer inclined toward the turbulence of war. He received the missionary with warm hospitality, gave him food from his own table, and even discussed religious matters with him. Mongondro was of an inquiring bent of mind, and pleased John Starhurst greatly by asking him to account for the existence and beginning of things. When the missionary had finished his summary of the Creation according to Genesis, he saw that Mongondro was deeply affected. The little old chief smoked silently for some time. Then he took the pipe from his mouth and shook his head sadly.	В верховьях Реувы, в деревне одного вождя по имени Монгондро, Джон Стархерст отдыхал на исходе второго дня своего путешествия. Наутро он вместе с Нарау собирался идти пешком в те дымчатые горы, которые теперь, вблизи, казались зелеными и бархатистыми. Монгондро был добродушный подслеповатый старик небольшого роста, страдающий слоновой болезнью и уже утративший вкус к бранным подвигам. Он принял Стархерста радушно, угостил его явствами со своего стола и даже побеседовал с ним о религии. У Монгондро был пытливый ум, и он доставил большое удовольствие Джону Стархерсту, попросив его рассказать, отчего все существует и с чего все началось. Закончив свой краткий очерк сотворения мира по Книге Бытия, миссионер заметил, что Монгондро потрясен его рассказом. Несколько минут старик вождь молча курил. Наконец он вынул трубку изо рта и горестно покачал головой.
"It cannot be," he said. "I, Mongondro, in my youth, was a good workman with the adze. Yet three months did it take me to make a canoe—a small canoe, a very small canoe. And you say that all this land and water was made by one man—"	— Не может этого быть, — сказал он. — Я, Монгондро, в юности хорошо работал топором. Однако у меня ушло три месяца на то, чтобы сделать один челнок — маленький челнок, очень маленький челнок. А ты говоришь, что вся эта земля и вода сделана одним человеком.
"Nay, was made by one God, the only true God," the missionary interrupted.	— Нет, они созданы богом, единым истинным богом, — перебил его миссионер.
"It is the same thing," Mongondro went on, "that all the land and all the water, the trees, the fish, and bush and mountains, the sun, the moon, and the stars, were made in six days! No, no. I tell you that in my youth I was an able man, yet did it require me three months for one small canoe. It is a story to frighten children with; but no man can believe it."	— Это одно и то же, — продолжал Монгондро. — Значит, вся земля и вся вода, деревья, рыба, лесные чащи, горы, солнце, и луна, и звезды — все это было сделано в шесть дней? Нет, нет! Говорю тебе, в юности я был ловкий, однако у меня ушло три месяца на один небольшой челнок. Твоей сказкой можно пугать маленьких детей, но ей не поверит ни один мужчина.
"I am a man," the missionary said.	— Я мужчина, — сказал миссионер.

Авторы

Книги

Разделы