[Alpha]

сервис для параллельного чтения книг

сайт адаптирован под мобильные устройства

изучайте английский язык, читая любимые книги

1500 книг в нашей базе на данный момент

тексты произведений представлены с образовательной целью (изучение иностранных языков)

Read	Читайте
books	книги
in English	на английском
with	с
paraller	параллельным
translation	переводом

Логин:
Почта:
Пароль:
Подтвердите пароль:

But if one could be certain of nothing in dealing with creatures so incalculable as human beings, there were explanations of Blanche Stroeve's behaviour which were at all events plausible. On the other hand, I did not understand Strickland at all. I racked my brain, but could in no way account for an action so contrary to my conception of him. It was not strange that he should so heartlessly have betrayed his friends' confidence, nor that he hesitated not at all to gratify a whim at the cost of another's misery. That was in his character. He was a man without any conception of gratitude. He had no compassion. The emotions common to most of us simply did not exist in him, and it was as absurd to blame him for not feeling them as for blaming the tiger because he is fierce and cruel. But it was the whim I could not understand.	Человек – существо столь переменчивое, что о нем ничего наверное знать нельзя, и все же поступку Бланш Стрев нетрудно было подыскать правдоподобное объяснение. Что же касается Стрикленда, то тут, сколько я ни ломал себе голову, я все равно ничего не понимал. То, что он сделал, прямо противоречило моему представлению о нем. Мне не казалось странным, что он так жестоко обманул доверие друга и, не задумываясь, причинил страшное горе человеку, только бы удовлетворить свою прихоть. Такова была его натура. О благодарности он не имел ни малейшего понятия. Он не знал сострадания. Чувства, обычные для каждого из нас, ему были не свойственны, и винить его за это было так же нелепо, как винить тигра за свирепую жестокость. Но самая прихоть – вот что было непостижимо.
I could not believe that Strickland had fallen in love with Blanche Stroeve. I did not believe him capable of love. That is an emotion in which tenderness is an essential part, but Strickland had no tenderness either for himself or for others; there is in love a sense of weakness, a desire to protect, an eagerness to do good and to give pleasure -if not unselfishness, at all events a selfishness which marvellously conceals itself; it has in it a certain diffidence. These were not traits which I could imagine in Strickland. Love is absorbing; it takes the lover out of himself; the most clear-sighted, though he may know, cannot realise that his love will cease; it gives body to what he knows is illusion, and, knowing it is nothing else, he loves it better than reality. It makes a man a little more than himself, and at the same time a little less. He ceases to be himself. He is no longer an individual, but a thing, an instrument to some purpose foreign to his ego. Love is never quite devoid of sentimentality, and Strickland was the least inclined to that infirmity of any man I have known. I could not believe that he would ever suffer that possession of himself which love is; he could never endure a foreign yoke. I believed him capable of uprooting from his heart, though it might be with agony, so that he was left battered and ensanguined, anything that came between himself and that uncomprehended craving that urged him constantly to he knew not what. If I have succeeded at all in giving the complicated impression that Strickland made on me, it will not seem outrageous to say that I felt he was at once too great and too small for love.	Я не мог поверить, что Стрикленд влюбился в Бланш Стрев. И не верил, что он вообще способен любить. Любовь – это забота и нежность, а Стрикленд не знал нежности ни к себе, ни к другим; в любви есть милосердие, желание защитить любимое существо, стремление сделать добро, обрадовать, – если это и не самоотречение, то, во всяком случае, удивительно хорошо замаскированный эгоизм, – но есть в ней и некоторая робость. Нет, в Стрикленде ничего этого не было. Любовь – всепоглощающее чувство. Она отрешает человека от самого себя, и даже завзятый ясновидец хоть и знает, что так оно будет, но реально не в состоянии себе представить, что его любовь пройдет. Любовь облекает в плоть и кровь иллюзию, и человек, отдавая себе отчет в том, что это иллюзия, все же любит ее больше действительности. Она делает его больше, чем он есть, и в то же время меньше. Он перестает быть самим собою. Он уже не личность, а предмет, орудие для достижения цели, чуждой его "я". Любви всегда присуща доля сентиментальности, но Стрикленд меньше, чем кто-либо, был подвержен этому недугу. Я не верил, что Стрикленд может подчиниться чьей-то воле, никакого ига он бы не потерпел. Я знал, что он вырвет из сердца, может быть, со страшной мукой, которая обессилит и обескровит его, все, что станет между ним и тем непонятным влечением, которое не давало ему покоя ни днем, ни ночью. Если мне удалось воссоздать образ Стрикленда во всей его сложности, то я возьму на себя смелость сказать еще и это: Стрикленд, казалось мне, слишком велик для любви и в то же время ее не стоит.
But I suppose that everyone's conception of the passion is formed on his own idiosyncrasies, and it is different with every different person. A man like Strickland would love in a manner peculiar to himself. It was vain to seek the analysis of his emotion.	Впрочем, представление о страсти у каждого складывается на основе его собственных симпатий и антипатий и, следовательно, у всех разное. Такой человек, как Стрикленд, должен был любить на свой лад. И потому копаться в его чувствах бессмысленно.
Chapter XXXI	31
Next day, though I pressed him to remain, Stroeve left me. I offered to fetch his things from the studio, but he insisted on going himself; I think he hoped they had not thought of getting them together, so that he would have an opportunity of seeing his wife again and perhaps inducing her to come back to him. But he found his traps waiting for him in the porter's lodge, and the concierge told him that Blanche had gone out. I do not think he resisted the temptation of giving her an account of his troubles. I found that he was telling them to everyone he knew; he expected sympathy, but only excited ridicule.	На следующий день, несмотря на все мои уговоры, Стрев ушел от меня. Я предложил сходить за его чемоданом в мастерскую, но он хотел во что бы то ни стало идти сам. По-моему, он надеялся, что они позабыли собрать его вещи и ему представится случай еще раз повидать жену и, кто знает, может быть, убедить ее к нему вернуться. Но он нашел все свои пожитки внизу, в комнате консьержки, которая сказала ему, что Бланш нет дома. Вероятно, он не устоял перед соблазном поделиться с нею своим горем. Он рассказывал о нем всем встречным и поперечным; он ждал сочувствия, но над ним только подсмеивались.
He bore himself most unbecomingly. Knowing at what time his wife did her shopping, one day, unable any longer to bear not seeing her, he waylaid her in the street. She would not speak to him, but he insisted on speaking to her. He spluttered out words of apology for any wrong he had committed towards her; he told her he loved her devotedly and begged her to return to him. She would not answer; she walked hurriedly, with averted face. I imagined him with his fat little legs trying to keep up with her. Panting a little in his haste, he told her how miserable he was; he besought her to have mercy on him; he promised, if she would forgive him, to do everything she wanted. He offered to take her for a journey. He told her that Strickland would soon tire of her. When he repeated to me the whole sordid little scene I was outraged. He had shown neither sense nor dignity. He had omitted nothing that could make his wife despise him. There is no cruelty greater than a woman's to a man who loves her and whom she does not love; she has no kindness then, no tolerance even, she has only an insane irritation. Blanche Stroeve stopped suddenly, and as hard as she could slapped her husband's face. She took advantage of his confusion to escape, and ran up the stairs to the studio. No word had passed her lips.	Дирк вел себя из рук вон глупо. Зная, в какое время его жена ходит за покупками, и не имея сил так долго не видеться с нею, он однажды подстерег ее на улице. Она не хотела говорить с ним, но он настаивал, чтобы она хоть выслушала его. Он бормотал какие-то непонятные извинения за все, чем мог когда-либо огорчить ее, говорил, как преданно ее любит, умолял вернуться к нему. Она не отвечала и шла, не оглядываясь, все быстрей и быстрей. Я словно видел, как он едва поспевает за ней на своих толстеньких ножках. Задыхаясь от быстрой ходьбы, он говорил о том, как он несчастен, заклинал ее сжалиться над ним, обещал делать все, что она пожелает, лишь бы она его простила. Он умолял ее уехать с ним куда-нибудь далеко, предостерегал, что она скоро наскучит Стрикленду. Когда он рассказал мне об этой безобразной сцене, я вышел из себя. До такой степени утратить рассудок и чувство собственного достоинства! Он сделал решительно все, чтобы добиться презрения жены, ибо нет жестокости более страшной, чем жестокость женщины к мужчине, который любит ее, но которого она не любит; в ней не остается больше ни доброты, ни терпимости, одно только безумное раздражение. Бланш Стрев внезапно остановилась и наотмашь ударила мужа по лицу. Затем, пользуясь его растерянностью, убежала наверх, в мастерскую. И все это молча, без единого слова.
When he told me this he put his hand to his cheek as though he still felt the smart of the blow, and in his eyes was a pain that was heartrending and an amazement that was ludicrous. He looked like an overblown schoolboy, and though I felt so sorry for him, I could hardly help laughing.	Рассказывая об этом, Стрев схватился за щеку, словно еще чувствуя боль от удара; при этом в глазах его стояла душераздирающая тоска и забавное недоумение. Он был похож на побитого школьника, и я, от души жалея его, едва удерживался от смеха.
Then he took to walking along the street which she must pass through to get to the shops, and he would stand at the corner, on the other side, as she went along. He dared not speak to her again, but sought to put into his round eyes the appeal that was in his heart. I suppose he had some idea that the sight of his misery would touch her. She never made the smallest sign that she saw him. She never even changed the hour of her errands or sought an alternative route. I have an idea that there was some cruelty in her indifference. Perhaps she got enjoyment out of the torture she inflicted. I wondered why she hated him so much.	Затем он стал ежедневно бродить возле лавок, в которых она делала покупки, и, стоя за углом или на другой стороне улицы, смотрел, как она проходит мимо. Заговаривать с нею он больше не отваживался, но старался вложить во взгляд своих круглых глаз всю мольбу, переполнявшую его сердце. Он, кажется, надеялся, что вид его страданий смягчит ее. Она его попросту не замечала. Даже не потрудилась поискать другую дорогу или изменить время своего хождения по лавкам. В ее равнодушии была немалая доля жестокости; может быть, ей даже нравилось мучить его. Я не понимал, за что она его возненавидела.
I begged Stroeve to behave more wisely. His want of spirit was exasperating.	Я упрашивал Стрева образумиться. Нельзя же быть такой тряпкой!
"You're doing no good at all by going on like this," I said. "I think you'd have been wiser if you'd hit her over the head with a stick. She wouldn't have despised you as she does now."	– Все это тебя до добра не доведет, – говорил я. – Лучше бы ты хорошенько отколотил ее. Тогда бы она перестала тебя презирать.
I suggested that he should go home for a while. He had often spoken to me of the silent town, somewhere up in the north of Holland, where his parents still lived. They were poor people. His father was a carpenter, and they dwelt in a little old red-brick house, neat and clean, by the side of a sluggish canal. The streets were wide and empty; for two hundred years the place had been dying, but the houses had the homely stateliness of their time. Rich merchants, sending their wares to the distant Indies, had lived in them calm and prosperous lives, and in their decent decay they kept still an aroma of their splendid past. You could wander along the canal till you came to broad green fields, with windmills here and there, in which cattle, black and white, grazed lazily. I thought that among those surroundings, with their recollections of his boyhood, Dirk Stroeve would forget his unhappiness. But he would not go.	Я советовал ему уехать на время домой. Он часто рассказывал мне о тихом городке на севере Голландии, где и сейчас жили его родители, люди очень скромные. Отец его был плотник. Их опрятный старый домишко из красного кирпича стоял на берегу заброшенного канала. Улицы там были широкие и безлюдные. Уже двести лет городок умирал, но дома еще сохраняли величавую простоту доброго старого времени. В них некогда жили в покое и довольстве богатые купцы, посылавшие свои товары в далекую Индию, и обветшалые здания, казалось, были еще проникнуты ароматом тех счастливых дней. Берегом канала можно было выйти в зеленеющие поля, где там и сям стояли ветряные мельницы и белые с черным коровы лениво пощипывали траву. Мне казалось, что в этих краях, полных воспоминаний детства, Дирк Стрев сумеет позабыть о своем несчастье. Но он не хотел уезжать.
"I must be here when she needs me," he repeated. "It would be dreadful if something terrible happened and I were not at hand."	– Я должен быть здесь на случай, если понадоблюсь ей, – твердил он. – Вдруг случится что-нибудь ужасное, а меня здесь не будет.
"What do you think is going to happen?" I asked.	– А что, по-твоему, должно случиться?
"I don't know. But I'm afraid."	– Не знаю, но мне страшно.
I shrugged my shoulders.	Я пожал плечами.
For all his pain, Dirk Stroeve remained a ridiculous object. He might have excited sympathy if he had grown worn and thin. He did nothing of the kind. He remained fat, and his round, red cheeks shone like ripe apples. He had great neatness of person, and he continued to wear his spruce black coat and his bowler hat, always a little too small for him, in a dapper, jaunty manner. He was getting something of a paunch, and sorrow had no effect on it. He looked more than ever like a prosperous bagman. It is hard that a man's exterior should tally so little sometimes with his soul. Dirk Stroeve had the passion of Romeo in the body of Sir Toby Belch. He had a sweet and generous nature, and yet was always blundering; a real feeling for what was beautiful and the capacity to create only what was commonplace; a peculiar delicacy of sentiment and gross manners. He could exercise tact when dealing with the affairs of others, but none when dealing with his own. What a cruel practical joke old Nature played when she flung so many contradictory elements together, and left the man face to face with the perplexing callousness of the universe.	Несмотря на все свое горе, Дирк Стрев оставался комической фигурой. Если бы он хоть немножко похудел и осунулся, он, наверно, возбуждал бы жалость. Но ничего подобного с ним не случилось. Он был по-прежнему кругл, как шар, и его налитые красные щеки блестели, точно спелые яблоки. Своей щеголеватой опрятности Дирк тоже не утратил и ходил, как обычно, в изящном черном костюме и в котелке, который был ему маловат и потому сидел на голове как-то лихо и весело. Дирк уже успел обзавестись брюшком, которое ничуть не уменьшалось от всех его горестей. Он теперь больше чем когда-либо походил на преуспевающего коммивояжера. Очень печально, когда внешность человека находится в таком несоответствии с его душой. В данном случае страсть Ромео пылала в теле сэра Тоби Белча. У Дирка было нежное, великодушное сердце и повадки шута, безошибочное чувство красоты и умение писать только пошлые картинки, удивительная душевная деликатность и вульгарные манеры. Он проявлял немало такта в чужих делах, но в своих собственных отличался удивительной бестактностью. Да, жестокую шутку сыграла старуха природа, когда соединила в одном человеке столь противоречивые качества и столкнула его лицом к лицу с беспощадной и равнодушной вселенной.
Chapter XXXII	32
I did not see Strickland for several weeks. I was disgusted with him, and if I had had an opportunity should have been glad to tell him so, but I saw no object in seeking him out for the purpose. I am a little shy of any assumption of moral indignation; there is always in it an element of self-satisfaction which makes it awkward to anyone who has a sense of humour. It requires a very lively passion to steel me to my own ridicule. There was a sardonic sincerity in Strickland which made me sensitive to anything that might suggest a pose. But one evening when I was passing along the Avenue de Clichy in front of the cafe which Strickland frequented and which I now avoided, I ran straight into him. He was accompanied by Blanche Stroeve, and they were just going to Strickland's favourite corner.	Я не видел Стрикленда уже больше месяца. Он был мне отвратителен, и при случае я с удовольствием высказал бы ему свое о нем мнение: однако разыскивать его с этой целью мне казалось излишним. Я всегда побаивался выступать в качестве поборника нравственности, ибо в этой роли обязательно становишься самодовольным, а человеку, не лишенному чувства юмора, это не совсем приятно. Если я уж рискую выставить себя в смешном виде, то лишь из-за чего-то очень мне дорогого. А Стрикленду была свойственна язвительная прямота, которая заставляла меня избегать всего хотя бы чуть-чуть похожего на позу. Но однажды вечером, идя по улице Клиши мимо излюбленного Стриклендом кафе, куда я теперь не заглядывал, я нос к носу столкнулся с ним. Стрикленд был не один, а с Бланш Стрев, и они направлялись к столику в углу, где он обычно сидел.
"Where the devil have you been all this time?" said he. "I thought you must be away."	– Где вы, черт вас возьми, пропадали столько времени? Я уж думал, вы уехали.
His cordiality was proof that he knew I had no wish to speak to him. He was not a man with whom it was worth while wasting politeness.	Судя по сердечному тону, Стрикленд догадывался о моем нежелании с ним разговаривать. Впрочем, с ним особых церемоний разводить не приходилось.

Авторы

Книги

Разделы