|
[Alpha]
|
сервис для параллельного чтения книг сайт адаптирован под мобильные устройства изучайте английский язык, читая любимые книги 1500 книг в нашей базе на данный момент тексты произведений представлены с образовательной целью (изучение иностранных языков) |
full version |
|
 обратная связь
|
| "I packed my grandmother's trunk," said Nellie, "and into it I put a grand piano." | — Я начала укладывать сундук моей бабушки и положила в него рояль, — сказала Нэлли. |
| "I packed my grandmother's trunk," said Nailles, "and into it I put a grand piano and an ashtray." | — Я начал укладывать сундук моей бабушки и положил в него рояль и пепельницу,— сказал Нейлз. |
| "I packed my grandmother's trunk," said Mrs. Hubbard, "and into it I put a grand piano, an ashtray and a copy of Dylan Thomas." | — Я начала укладывать сундук моей бабушки, — подхватила миссис Хаббард, — и положила в него рояль, пепельницу и томик Дилана Томаса. |
| "I packed my grandmother's trunk," said Tony, "and into it I put a grand piano, an ashtray, a copy of Dylan Thomas and a football." | — Я начал укладывать сундук моей бабушки, — сказал Тони, — и положил в него рояль, пепельницу, томик Дилана Томаса и футбольный мяч. |
| "I packed my grandmother's trunk," said Nellie, "and into it I put a grand piano, an ashtray, a copy of Dylan Thomas, a football, and a handkerchief." | — Я начала укладывать сундук моей бабушки и положила в него рояль, пепельницу, томик Дилана Томаса, футбольный мяч и носовой платок,— сказала Нэлли. |
| "I packed my grandmother's trunk," said Nailles, "and into it I put a grand piano, an ashtray, a copy of Dylan Thomas, a football, a handkerchief and a baseball bat…" | — Я начал укладывать сундук моей бабушки,— сказал Нейлз, — и положил в него рояль, пепельницу, томик Дилана Томаса, футбольный мяч, носовой платок и ракетку для бейсбола... |
| They got through lunch and when this was over Mrs. Hubbard asked to be taken to the station. She thanked Nailles and Nellie, got into her Chesterfield, went out the door and then returned saying: "Oops, I nearly forgot my bumbershoot." Then she was gone. | Так, с грехом пополам, они окончили ленч, после чего миссис Хаббард попросила подбросить ее на станцию. Поблагодарив Нейлза и Нэлли, она надела свое пальтишко с бархатным воротничком и вышла на крыльцо. Но тут же вернулась. — Привет! — сказала она.— Я чуть не забыла свой брамбахер. И, схватив зонтик, исчезла. |
| Nellie cried. Nailles embraced her, saying: "Darling, darling, darling, darling." She went upstairs and when Tony returned Nailles said that his mother was resting. "For God's sake," said Nailles, "please don't ever do anything like that again." "I won't, Daddy," said Tony. VIII | Нэлли заплакала. Нейлз обнял ее, приговаривая: «Милая, милая, милая, милая». Она поднялась к себе, а когда Тони вернулся, Нейлз сказал, что мама пошла отдохнуть. — И ради всех богов,— прибавил Нейлз,— пусть это будет в первый и последний раз! — Хорошо, папа,— сказал Тони. VIII |
| On the night but one before Tony was stricken with what Nailles insisted was mononucleosis, Nailles and Nellie had gone to a dinner party at the Ridleys'. | За два дня до того, как Тони слег с мононуклеозом (как Нейлз решил именовать его болезнь), его родители обедали у Ридлеев. |
| The Ridleys were a couple who brought to the hallowed institution of holy matrimony a definitely commercial quality as if to marry and conceive, rear and educate children was like the manufacture and merchandising of some useful product produced in competition with other manufacturers. They were not George and Helen Ridley. They were "the Ridleys." One felt that they might have incorporated and sold shares in their destiny over the counter. "The Ridleys" was painted on the door of their station wagon. There was a sign saying "The Ridleys" at the foot of their driveway. In their house, matchbooks, coasters and napkins were all marked with their name. They presented their handsome children to their guests with the air of salesmen pointing out the merits of a new car in a showroom. The lusts, griefs, exaltations and shabby worries of a marriage never seemed to have marred the efficiency of their organization. One felt that they probably had branch offices and a staff of salesmen on the road. They were very stingy with their liquor and when they got home Nailles made a nightcap for Nellie and himself. | Священному институту брака чета Ридлей придала отчетливо коммерческую окраску, словно супружество, зачатие, выращивание и воспитание детей являлись своего рода функцией производственно-торговой корпорации, конкурирующей с другими фирмами. Это были не просто Джордж и Элен Ридлей, а некий концерн «Ридлей», который, казалось, вот-вот предложит вам приобрести акции, дающие право участвовать в их судьбе. Надежно, выгодно, удобно. Марка этой фирмы красовалась на всем, что им принадлежало. На дверце машины вы читали: «Ридлей», табличка у въезда на их участок гласила: «Ридлей». На всех спичечных коробках в доме, на салфетках и на передвижных буфетных столиках — всюду значилось: Ридлей, Ридлей, Ридлей. Даже своих красивых детей они представляли гостям с видом торговцев, демонстрирующих новые модели автомобиля. Неизбежные спутники семейной жизни — ревность, дрязги, увлечения, охлаждения и примирения, казалось, не препятствовали бесперебойной работе предприятия, кое-кому могло прийти в голову, что у них целый штат коммивояжеров и филиалы в разных городах. Однако расходам на спиртные напитки в бюджете фирмы, по-видимому, было отведено скромное место, так что, вернувшись от Ридлеев, Нейлз принялся готовить коктейли — для себя и для Нэлли. |
| Nailles put on eyeglasses to measure the whiskey. Now and then his glasses flashed a double beam of light. He seemed, to Nellie, fussy that night as he measured out the ice and soda and she noticed a large lipstick stain along the side of his mouth. He would have exchanged an innocent kiss behind a pantry door and this did not worry her but the streak of crimson made him look ridiculous. His procreative usefulness was over-she thought-but his venereal itch was unabated-he scratched himself while she watched-and she wondered if there wasn't some massive obsolescence to the overly sensual man in his forties; some miscalculation in nature that left him able to populate a small city with his unwanted progenerative energies. Later, when Nailles lurched over to Nellie's side of the bed she didn't actually kick him but she made it clear that he was unwelcome. | Во всех движениях Элиота, даже в том, как поблескивали очки, которые ему пришлось надеть, чтобы не ошибиться в пропорциях виски, соды и льда, Нэлли чудилась излишняя суетливость. На его лице, чуть повыше рта, виднелся след губной помады. Невинный поцелуй, которым он, вероятно, обменялся с кем-нибудь в буфетной, ничуть не тревожил Нэлли, но эта красная полоска на щеке придавала ему нелепый, шутовской вид. Как странно, подумала Нэлли, свою функцию продолжателя рода он уже выполнил, а между тем его, по-видимому, все еще не покидает любовный зуд! (Нейлз, как нарочно, в эту минуту почесался.) Какая расточительность со стороны природы, продолжала рассуждать про себя Нэлли, оставлять человеку, которому перевалило за сорок, чувственность и никому не нужную способность заселить своим потомством целый город. Ночью, когда Нейлз перекатился на ее половину постели, она достаточно ясно дала ему понять, что он непрошеный гость. |
| Now Nailles had no use for men who were afraid of women. He had grown up with a man who suffered from this terrible infirmity. His name was Harry Pile and Pile had been afraid of women all his life. This had begun quite naturally with his mother-a large, big-breasted, impetuous woman who fired out contradictory commands, broke her husband's spirit and thrashed her only son with a thorny walking stick. When Pile was eight or nine years old he fell in love with a girl named Janet Forbes. She was intelligent and responsive and yet in some way formidable. Her shoulders were broad, her voice was a little gruff for a girl and her uncle, Wilbert Forbes, had discovered a mountain in Alaska that bore his name. That Harry's beloved shared her name with a mountain seemed to hint at some snowcapped massiveness, some inaccessibility that both pleased and frightened him. In school and college he invariably fell in love with women distinguished by their independence and intractability. He first married a high-spirited and beautiful young woman who gave him three daughters and then ran off with an Italian waiter. This deepened his fears. For his second wife he chose a woman so preternaturally demure, wistful and shy that it seemed he had outmaneuvered his fears but she turned out to be a heavy drinker and another source of anxiety. In the meantime the three daughters of his first marriage had grown up into argumentative, robust and determined young women and when he once tried to correct the eldest she picked up a china lamp and smashed it over the top of his head. It was Pile who swept up the pieces and retired in defeat. Pile was afraid of his secretary, afraid of his receptionist, afraid of strange women approaching him on the sidewalk. In his thirties he was taken ill and when Nailles went to visit him in the hospital he found, of course, that Pile was afraid of the nurses, afraid even of those kindly and maternal volunteers who sell cigarettes and newspapers. He failed rapidly and when Nailles last saw him he was emaciated and barely able to speak. When Nailles asked if there was anything he wanted he shook his head. When Nailles asked if there was any friend he would like to see he merely sighed. When he finally spoke it was in a hoarse whisper. "Do you think God will be a woman?" he asked. It was one of the last things or perhaps the last thing he said, since he died that night. | Нейлз никогда не мог понять мужчин, которые робеют перед женщинами. Был у него, например, товарищ детства, Гарри Пайл. Так вот этот Пайл всю жизнь боялся женщин. Разумеется, все началось с матери — крупной, большегрудой и нетерпеливой дамы, которая выкрикивала одно за другим взаимоисключающие приказания, превратила мужа в бессловесную тварь, а своего единственного сына била суковатой палкой. Лет восьми или девяти Пайл влюбился в девочку по имени Джэннет Форбс. Это была умная, отзывчивая девочка, и тем не менее было в ней нечто устрашающее: широкие плечи, голос, немного низкий для девочки, и в довершение всего она была племянницей Уилберта Форбса, открывшего на Аляске новую гору, названную его именем. В школе, а затем и в колледже он неизменно влюблялся в девушек, отличавшихся независимым и строптивым нравом. Первая его жена, красивая и предприимчивая женщина, подарила ему трех дочерей и сбежала с официантом, вследствие чего природная робость Гарри укрепилась еще больше прежнего. Вступая в брак вторично, он избрал себе жену неслыханно скромную, мечтательную и задумчивую. Можно было бы, казалось, надеяться, что на этот раз ему удастся перехитрить свой навязчивый страх. Она оказалась неизлечимой алкоголичкой, и Гарри Пайлом вновь овладел непреодолимый ужас перед женщинами. Он боялся своей секретарши, боялся машинистки, боялся всякой встречной женщины на улице. Когда же, на четвертом десятке, он стал приметно угасать и попал в больницу, там он, как и следовало ожидать, трепетал перед сестрами, санитарками и даже перед сердобольными старушками, что берут на себя безвозмездно обязанность разносить сигареты и журналы больным. В последний раз, когда Нейлз у него был, Пайл уже еле ворочал языком, однако все же выдавил из себя: «А вдруг бог — женщина?» И в ту же ночь умер. |
| Nailles was not afraid of Nellie but he bothered her no more. Frustrated, angry and indignant he went into the guest room and slept there. | Элиот Нейлз был не таков. Он не боялся Нэлли. Тем не менее он не стал ее беспокоить и, обескураженный, рассерженный и возмущенный, пошел спать в гостевую.* * * |
| If you met Nailles on a train or a plane or a bus or a boat and asked him what he did he would describe himself as a chemist. If you questioned him further he would say that he worked for the Saffron Chemical Corporation but that was all you would get out of him. He had majored in chemistry at college but he had not taken a graduate degree and his chemistry was dated. He worked for Monsanto in Delaware for five years and then he worked for three years analyzing chemical fertilizers for the Food and Agricultural Offices of the United Nations in Rome. Saffron hired him when he returned to the United States. Saffron operated a small laboratory in Westfield but it was basically a manufacturing firm that produced a patent floor mop called Moppet, a line of furniture polish called Tudor, and Spang, a mouthwash. Nailles was principally occupied with the merchandising of Spang and he was definitely restive about this. It seemed to reflect on his dignity. He had argued with himself frequently on this score. Would he be more dignified if he had manufactured mattresses, depilatories, stained-glass windows or toilet seats? No. In the TV commercials for Spang, boxers in the ring objected to one another's bad breath. Bad breath came between young lovers, friends, husbands and wives. In a sense this was all true, he told himself. Bad breath was a human infirmity like obeseness and melancholy and it was his simple task to cure it. Sexual compatibility was the keystone to any robust marriage and bad breath could lead to divorce, alimony and custody suits. Bad breath could sap a man's self-esteem, posture and appearance. Suspecting himself to be a sufferer, the victim would mumble into his shirt, hoping to divert the fumes downward. Bad breath recognized no class. Nailles had read in the paper that bad breath came between Lord Russell and his love. Bad breath could come between the priest and his flock, Nailles had observed when Father Ransome breathed on him as he reached for the chalice. In Nailles's mythology the nymphs complained among themselves about the bad breath of Priapus. Bad breath drove children away from home. The wise statesman in his councils was not heeded because his breath was noxious. Bad breath was a cause of war. | Если вам случится встретить Нейлза в поезде, самолете, автобусе или на пароходе и вы полюбопытствуете, чем он занимается, он назовется химиком. На ваши более подробные расспросы он скажет, что работает в «Сафрон кемикл корпорейшн». Больше же выудить вам у него ничего не удастся. Нейлз и в самом деле учился на химическом факультете, но до диплома не дошел и, разумеется, безнадежно отстал от новейших научных достижений. Пять лет он работал в фирме «Монсанто» в Делаваре, затем три года в лаборатории химических удобрений Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН в Риме. Когда он вернулся в Соединенные Штаты, он устроился в фирме «Сафрон», которая держала небольшую экспериментальную лабораторию в Уэстфилде. Главным назначением фирмы, впрочем, было производство лака для паркета под названием «Ларкет», политуры «Тюдор» и зубного эликсира «Спэнг». Нейлз являлся, по существу, агентом фирмы по распространению «Спэнга», отчего его чувство собственного достоинства жестоко страдало. По этому поводу он вел постоянные дебаты с самим собой. Предположим, говорил он себе, мне пришлось бы заниматься производством тюфяков, депилаториев, витражей или пластмассовых стульчаков,— что же, разве это более достойное занятие, нежели рекламирование «Спэнга»? Нет, разумеется. В телевизионных рекламах «Спэнга» боксеры отказываются от участия в матче, мотивируя свой отказ тем, что у противника изо рта исходит дурной запах. Дурной запах изо рта часто бывает причиной размолвок между влюбленными, друзьями и супругами, утверждала реклама, и ведь это так и есть, уговаривал себя Нейлз. Дурной запах — такой же недуг, как тучность или неврастения. Следовательно, он, Нейлз, выполняет простую и вполне почтенную задачу — излечивает человечество от этого недуга. Сексуальная совместимость является краеугольным камнем здоровой семьи, а дурной запах изо рта может привести к разводу, к алиментам, к тяжбе за родительские права. Дурной запах изо рта лишает человека уверенности в себе, чувства собственного достоинства, развивают робость. Человек, страдающий этим недостатком, в надежде обмануть собеседника мямлит и бубнит себе под нос. Дурной запах изо рта не знает социальных различий. Нейлз прочитал однажды в газете, что дурной запах изо рта явился причиной размолвки лорда Рассела с его невестой. Дурной запах изо рта может лишить священника контакта с паствой, в этом Нейлз имел случай убедиться сам, когда его причащал отец Рэнсом. В мифологии Нейлза нимфы жаловались друг другу на дурной запах изо рта Приапа. Дети подчас покидали дом оттого, что у их родителей дурно пахло изо рта. Советы мудрого государственного деятеля оставались без внимания оттого, что у того дурно пахло изо рта. Словом, дурной запах изо рта может иной раз даже оказаться причиной войны. |
| Saffron was a paternal organization. A kindly old man named Marshman was president and majority stock owner and in the last year his son Michael had graduated from college and joined the firm. He was energetic, full of ideas and detestable. He had the products appraised by a firm of motivational psychologists. They concluded that the formula for Spang was too bland. Cleanliness was associated- so they claimed-with bitterness, and the sales of Spang would increase if its taste was more unpleasant. The laboratory had been asked to work up a new formula and on the day after the Ridleys' dinner Nailles drove to Westfield to test mouthwash. It was a pointless day. He rinsed and spat, rinsed and spat. His taste was not especially keen and when he chose a formula it was guesswork. He started back to Bullet Park at about four. His mouth was stinging and he stopped at a bar on the road for a drink. | Корпорация «Сафрон» существовала на патриархальных началах. Ее президент, добродушный старичок по фамилии Маршмен, держал большую часть акций в своих руках. Год назад сын его Майкл окончил колледж и стал работать в фирме. Это был энергичный, изобретательный и чрезвычайно неприятный молодой человек. Он призвал психологов оценить эффективность «Спэнга», и те решили, что у него слишком приятный привкус. Гигиена, утверждали они, ассоциируется у публики с горьким вкусом, а следовательно, если «Спэнг» будет менее приятен на вкус, его будут охотнее покупать. Лаборатории было предложено выработать новый состав, и Нейлзу на другой день после обеда у Ридлеев пришлось поехать в Уэстфилд испытывать новую формулу. День прошел для него впустую. Он только и делал, что полоскал рот и плевался. У Нейлза не было никаких дегустаторских данных, и он принимал свои решения наугад. Около четырех часов он выехал домой. Во рту у него горело, и он остановил машину подле какого-то бара, чтобы отбить вкус проклятого снадобья. |
| There was nothing to recommend the place from the outside. It was shabby but when he stepped into the dark room he found himself in one of those quiet bars where the customers sit in a palpable atmosphere of sanctuary. The bartender wore a rented yellow jacket. Four men at the bar were drinking whiskey. One of them was feeding potato chips to a mongrel dog. "I never get any further than Southwark," one of them said. "Southwark is the only place I ever get to any more." There seemed to be some metric regulation to the pace of the talk. It was emotional, intimate, evocative and as random as poetry. They had come from other places and would go to other places but sitting against the light at four in the afternoon they seemed as permanent as the beer pulls. "Ill buy a free drink for anyone that can tell me what kind of dog my dog is," said the man with the potato chips. There were no takers and so he answered the question himself. "My dog is half beagle," he said, "and half Irish setter." | Фасад у бара был малообещающий. Однако войдя внутрь, Нейлз тотчас очутился в одном из тех полутемных баров, где клиенты чувствуют себя как в некоего рода святилище. На бармене была куртка канареечного цвета. Четыре человека сидели за стойкой и пили виски. Один из них угощал какую-то дворняжку хрустящим картофелем. «Дальше Саутворка я никогда не выезжаю,— говорил другой.— Нет, нынче я уже не езжу дальше Саутворка». Казалось, неслышный метроном регулировал ритм их беседы. Это был эмоциональный, интимный разговор, построенный на ассоциациях, возникающих стихийно, как в поэзии. Все четверо прибыли из разных мест и должны будут разъехаться кто куда, но в предсумеречном свете их фигуры возле стойки казались не менее постоянным элементом бара, чем краны на бочонках с пивом. — Ставлю стаканчик виски тому, кто возьмется определить породу моего песика,— говорил тот, что потчевал собаку картофелем. И, так как никто не принял вызова, сам ответил на свой вопрос.— Так вот, собачка моя наполовину ищейка, наполовину — ирландский сеттер,— объявил он. |
| Nailles ordered a martini, which marked him as a traveler and a stranger. | Нейлз спросил мартини, сразу этим показав, что не принадлежит к обычному кругу здешних завсегдатаев. |
| "I had this girl who used to say hello," one of the men said. "You ever know a girl like that?" There was no answer and he went on. "She used to say hello all the time. I used to go over there on Thursday nights after supper. Her husband bowled on Thursdays. She was usually in a bathrobe or something like that and she'd give me a big kiss and start saying hello. So then when I was getting undressed she'd kiss my ears and everything and keep saying hello, hello, hello. She'd keep saying hello all through the preliminaries and then when we came to the main feature she'd keep on saying hello only louder and louder and finally she'd sort of yell hello, hello. Then afterwards she'd light me a cigarette and get me a drink of whiskey-she always did that-and she'd keep kissing me and saying hello. Then when I got dressed and kissed her good night she'd keep on saying hello. I suppose she must have said something else but I honestly can't remember her saying anything but hello." | — Вот была у меня одна,— начал третий участник квартета. — Только и знала, что говорить «хэлло!». Ну скажите на милость, приходилось вам когда-нибудь иметь дело с такой девчонкой? Не получив ответа на этот риторический вопрос, он продолжал: — Ну все время говорит «хэлло», да и только! Я обычно приезжал по четвергам после ужина. Ее муж ходил играть в шары по четвергам. Она, бывало, выйдет ко мне в купальном халатике или еще в чем, поцелует меня крепко-крепко и заводит свое «хэлло». Я раздеваюсь, она меня целует в плечо, в ухо, куда ни попало, и все приговаривает «хэлло, хэлло, хэлло». И так все время, что мы с ней милуемся. А как дойдет до дела, она снова — «хэлло, хэлло», только все громче и громче. И наконец уже кричит: «Хэлло, хэлло!» А потом даст мне сигарету, сама спичку поднесет, нальет виски — этого она никогда не забывала — и снова всего меня обцеловывает и приговаривает: «Хэлло, хэлло». Потом я оденусь, поцелую ее на прощанье, а она опять за свое: «Хэлло». Может, она и говорила что другое, ну, конечно же, говорила, но я, хоть убей, ничего не запомнил, кроме «хэлло». |
| "The things my wife used to say," the fourth man said, "I wouldn't want to repeat. She was very gentle-spoken and everything but when she got into bed she'd say anything. Worse than a whore. I used to wonder who taught her to speak like that. I mean it wasn't me. It used to make me jealous and I have a very jealous nature. She was a beautiful woman and she loved to put it out and if she wanted to two-time me she had every chance. I mean I was away from seven in the morning until half past six and when she wouldn't put it out I figured she must be getting it somewheres else. I suffered awfully from jealousy. I wouldn't hire a detective or follow her around or anything like that but I just wanted to be sure, if you know what I mean. So then I hit on this idea. The Thing. Has she got the Thing on. If she's got the Thing on she's planning to put it out. She kept the Thing in the medicine cabinet and it was very easy for me to find out where it was. So, one night I came home and washed my face and I chanced to look in the medicine cabinet and I saw that the Thing wasn't there. I thought I had her. So I went downstairs, very angry, and I asked her what kind of a day she'd had and she said she went shopping. She didn't buy anything but she spent the afternoon looking at dresses. So then I said it struck me she was looking at something else. She went on cooking and I asked her where the Thing was, why did she have to wear the Thing in order to go shopping. So then I hollered at her and called her names and she cried and cried and said she had the Thing on because we did it in the morning and you know she had me there because I couldn't remember whether or not we did it in the morning. So then I apologized and she stopped crying and we had dinner but she wouldn't let me touch her and I was still suspicious. Jealous, I mean. So about a week later she was going to visit her sister in Detroit. Her sister is very immoral. I drove her out to the airport and kissed her goodbye and when I got home that night I opened the medicine cabinet and there was the Thing. So I met her at the airport when she came home and everything was fine but that night while I was brushing my teeth I opened the medicine cabinet and I saw two Things. I figured she'd left one Thing at home to deceive me and bought another Thing in Detroit. So then I asked her why she had to buy a Thing in Detroit and she began to cry and said she'd bought a new Thing that afternoon because there was a hole in the old Thing. So then I asked her if she'd bought it at the drug store and she said yes and I said I'm going to find out the truth and I called the drug store and asked them if she'd bought a Thing that afternoon. They told me they didn't keep a record of those purchases and that the afternoon clerk had gone home so I asked for his telephone number, the number of the clerk, and they gave it to me and I called him and he said he couldn't remember, it was a busy afternoon and he couldn't remember every purchase that was made. She was still crying and naturally I felt a little cheap but I still wasn't sure about what was going on. Well, about a week later she was sleeping late and I was getting dressed to go to work and a button pulled off my jacket and I went to this box where she keeps needles and threads and I opened it up and there was another Thing. So I took it into the bedroom and I showed it to her and I asked her how the hell many Things did she have to have and she pulled the blankets up over her face and didn't say anything and I went to work with a button off my jacket. About a week after that they put the pill on the market and she threw away all her Things and started taking the pill and so, of course, I never knew. We got divorced six, seven months later." | — Да, чего только они не говорят — иной раз и повторить не захочешь,— вступил четвертый.— Вот хотя бы моя жена — такая скромница во всем, а как в постель ляжет, прямо нет такого слова, какого бы она не сказала. Хуже шлюхи. Я и то стал задумываться — где она могла услышать эти слова? То есть я-то знал, что не от меня. Я даже начал ревновать, потому я очень ревнивый по натуре. Она у меня была очень красивая и любила этим заниматься, а надуть меня проще простого — было бы желание! Я ведь как уйду в семь утра на работу, так до половины седьмого вечера не бываю дома. И всякий раз, когда мне отказ, я соображаю, что у нее, значит, в другом месте пожива. Я ужас как мучался ревностью. Конечно, сыщика я нанимать не стал или там следить за ней и всякое такое прочее, но, сами понимаете, хотелось знать наверное. И вот я что придумал. Эта ее штуковина, понимаете? Воспользовалась она ею или нет. Если да,— значит, рассчитывает на дело. У нас в ванной аптечка такая висит, и она ее обычно там держит, так что я всегда знал, где что. Ну вот, прихожу я однажды вечером домой, иду мыться, заглядываю в аптечку — нет, Ага, думаю, попалась! Спускаюсь вниз, на кухню, спрашиваю: ну, как ты провела день? А сам злой как черт. Да ничего, говорит, ходила по магазинам. Купить, говорит, ничего не купила, просто смотрела платья разные. Платья, говорю, смотрела? А может, еще что? Она себе хлопочет у плиты как ни в чем не бывало, а я ее и спросил: где штуковина? Зачем это она ей понадобилась — платья смотреть, что ли? Стал я на нее кричать, обзывать ее по-всякому, а она в слезы и говорит, что у нас, мол, с ней утром дело было. Ну что тут скажешь? Я ведь не помнил, этим ли утром было или вчера? Что ж, пришлось извиниться, она платочком слезы смахнула, и мы сели ужинать, но она меня к себе так и не подпустила. Я снова терзаться. Подозрения, ревность там и все такое. Через неделю она надумала проведать сестру в Детройте. А сестра у нее отчаянная — совсем совесть потеряла. Я отвез ее в аэропорт, поцеловались мы на прощание, приезжаю домой и первым делом к аптечке. Все на месте. Ну вот, встречаю я ее потом, едем домой, все хорошо, стал на ночь зубы чистить, открываю аптечку, гляжу — а их две. Ага, думаю, одну, значит, оставила дома, для отвода глаз, а сама купила себе другую в Детройте. Взял и спросил ее, зачем она в Детройте еще одну штуковину купила. Она опять в слезы и говорит, что купила вторую сегодня вечером, потому первая, мол, уже не годится. Где, спрашиваю, купила — в нашей аптеке? Ну да, говорит. Хорошо, говорю, я доберусь до правды, и давай звонить в аптеку. Спрашиваю, покупала ли она у них эту штуку сегодня вечером? Они отвечают, что на этот товар у них учета не ведется и что продавец, который торговал вечером, ушел домой. Давайте, говорю, телефон вашего продавца. Звоню ему домой; он говорит, что не помнит, покупателей было много, где ему их всех упомнить. А она, конечно, ревмя ревет, и я, понятное дело, не то чтобы очень уж шикарно себя чувствую, но все-таки хочется мне дознаться до конца. Примерно так через недельку встаю я утром, а она еще спит, одеваюсь и вдруг — пуговица на пиджаке оборвалась. Я снимаю пиджак, открываю коробку, где у нее нитки хранятся, глядь — опять эта штуковина! Несу ее в спальню, показываю жене и спрашиваю, сколько у нее их, черт возьми, штук этих? Она только натянула одеяло на голову, молчит. Так я и пошел с оторванной пуговицей. А потом выпустили в продажу эти чертовы пилюли. Так что я уже и вовсе ничего не знал. |
| Nailles had a second drink and went back to the road. The conversation at the bar had disconcerted more than it had amused him. What about the man on the bowling team? Did he know or care how his wife spent her Thursday nights? Nailles was monogamous-incurably so-and the existence of promiscuity bewildered him. He had fallen in love with Nellie the first time he met her and the success of his marriage was not an affair of the heart-it was a matter of life and death. He remembered a recent Saturday afternoon when she had fallen asleep in his arms. Holding her he had experienced a sense of being fused as heady as total drunkenness-a sense of their indivisibility for better or for worse, an exalting sense of their oneness. Her breathing was a little harsh and he was supremely at peace. She was his child, his goddess, the mother of his only son. When she woke she asked: "Did I snore?" "Oh, terribly," he said, "you sounded like a chain saw." "It was a nice sleep," she said. "It was nice to have you in my arms," he said, "that was very nice…" When he got home that afternoon he mixed them both a drink and going upstairs to wash his face he opened the medicine cabinet for the same obscene and detestable purpose as had the stranger in the bar. Then he went downstairs and asked Nellie what sort of a day she'd had. "I went shopping," she said. "I didn't buy anything. I just looked at dresses. Everything was the wrong size or the wrong color." | Нейлз выпил еще один мартини и поехал домой. Разговор в баре не столько его позабавил, сколько расстроил. А что же, интересно, тот человек, который увлекался игрой в шары по четвергам? Знал ли он, задумывался ли о том, как его жена проводит эти вечера без него? Сам Нейлз был неисправимый однолюб, и мысль о супружеских изменах не укладывалась у него в голове. Он влюбился в Нэлли с первого взгляда, и брак для него был не просто одной из сторон жизни,— он был самой жизнью. Нейлз вспомнил, как в прошлую субботу под вечер Нэлли уснула у него на руках. И как он охмелел, словно от крепчайшего напитка, при мысли об их нераздельности, о том, что они составляют одно целое — на горе, на радость. Она дышала немного тяжело, с присвистом, а он чувствовал, как мир и покой разливаются по всему его телу. Она была его младенцем, его богиней, матерью его единственного сына. «Я храпела?»— спросила она, проснувшись. «Ужасно,— ответил он, — как механическая пила».— «Мне так сладко спалось»,— сказала она. «А мне так сладко было держать тебя,— сказал он,— так хорошо...» Вернувшись домой, он налил себе и Нэлли виски с содовой и, поднявшись в ванную вымыть лицо, открыл аптечку — с тем же гнусным и непристойным намерением, что и рассказчик в баре. Затем спустился к Нэлли и спросил, как она провела день. |
отрывок случайной книги
(Чивер Джон, "Буллет-Парк")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |