[Alpha]

сервис для параллельного чтения книг

сайт адаптирован под мобильные устройства

изучайте английский язык, читая любимые книги

1500 книг в нашей базе на данный момент

тексты произведений представлены с образовательной целью (изучение иностранных языков)

Read	Читайте
books	книги
in English	на английском
with	с
paraller	параллельным
translation	переводом

Логин:
Почта:
Пароль:
Подтвердите пароль:

None around the fire answered.	Никто из сидевших у костра не ответил.
My wife, Dienekes said. He turned to Alexandras. And your mother, the lady Paraleia. He smiled again. There is a clue here. The seat of this higher valor, I suspect, lies in that which is female. The words themselves for courage, andreia and aphobia, are female, whereas phobos and tromos, terror, are masculine. Perhaps the god we seek is not a god at all, but a goddess. I don't know.	– Это моя жена,– проговорил Диэнек. Он повернулся к Александру.– И твоя мать, госпожа Паралея.– Он снова улыбнулся.– 3десь таится разгадка. Основание этой высшей доблести, подозреваю, лежит в женском начале. Сами по себе слова для обозначения мужества, андрея и афобия, женского рода, в то время как фобос и тромос, страх, мужского. Возможно, бог, которого мы ищем, вовсе не бог, а богиня. Не знаю.
You could see it did Dienekes good to speak of this. He thanked his listeners for sitting still for it. The Spartans have no patience for such inquiries of the salon. I remember asking my brother once, on campaign, a day when he had fought like an immortal. I was mad to know what he had felt in those moments, what was the essence experienced within? He looked at me as if I had taken leave of sanity. 'Less philosophy, Dienekes, and more virtue.' He laughed. So much for that.	Было заметно, что Диэнеку нравится говорить об этом. Он поблагодарил слушателей. – У спартанцев не хватает терпения для таких отвлеченных изысканий. Помню, однажды в походе, в тот день, когда мой брат сражался, подобный богам, я спросил его об этом. Мне безумно хотелось узнать, что он ощущал в те моменты, какова внутренняя сущность этих переживаний? Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего: «Поменьше философии, Диэнек, и побольше отваги».– Диэнек рассмеялся. – Ну, хватит об этом.
My master turned sidelong then, as if to draw this inquiry to a close. Yet some impulse drew him back, to Ariston, upon whose features stood that expression of one of youthful years nerving himself to venture speech before his elders. Spit it out, my friend, Dienekes urged him.	Мой хозяин отвернулся, словно закрывая обсуждение, но какой-то импульс заставил его снова взглянуть на Аристона. На лице того застыло то самое выражение, какое бывает у мальчика, не решающегося заговорить в присутствии старших. – Ну же, скажи! – подбодрил его Диэнек.
I was thinking of women's courage. I believe it is different from men's.	– Я подумал о мужестве женщин. Наверное, оно отличается от мужества мужчин.
The youth hesitated. Perhaps, his expression clearly bespoke, it smacked of immodesty or presumptuousness to speculate upon matters of which he possessed no experience.	Юноша колебался. Возможно, его лицо само говорило за себя – в нем чувствовалась неловкость, словно он стыдился своей нескромности, считая себя недостойным рассуждать о предметах, в которых не имел никакого опыта.
Dienekes pressed him nonetheless. Different, how?	Тем не менее Диэнек поощрил его продолжать:
Ariston glanced to Alexandras, who with a grin reinforced his friend's resolve. The youth took a breath and began: Man's courage, to give his life for his country, is great but unextraordinary. Is it not intrinsic to the nature of the male, beasts as well as men, to fight and to contend? It's what we were born to do, it's in our blood. Watch any boy. Before he can even speak, he reaches, impelled by instinct, for the staff and the sword-while his sisters unprompted shun these implements of contention and instead cuddle to their bosom the kitten and the doll. What is more natural to a man than to fight, or a woman to love? Is this not the imperative of a mother's blood, to give and to nurture, above all the produce of her own womb, the children she has borne in pain? We know that a lioness or she-wolf will cast away her life without hesitation to preserve her cubs or pups. Women the same. Now consider, friends, that which we call women's courage: What could be more contrary to female nature, to motherhood, than to stand unmoved and unmoving as her sons march off to death? Must not every sinew of the mother's flesh call out in agony and affront at such an outrage? Must not her heart seek to cry in its passion, 'No! Not my son! Spare him!' That women, from some source unknown to us, summon the will to conquer this their own deepest nature is, I believe, the reason we stand in awe of our mothers and sisters and wives. This, I believe, Dienekes, is the essence of women's courage and why it, as you suggested, is superior to men's.	– Отличается? Чем же? Аристон посмотрел на Александра, который усмешкой усилил решимость друга, и, набрав в грудь воздуха, начал: – Велико мужество мужчины, отдающего жизнь за свою страну, но в нем нет ничего чрезвычайного. Разве это не в мужской природе, как среди зверей, так и среди людей, драться и воевать? Ведь для этого мы и рождены, это у нас в крови. Посмотрите на любого мальчишку. Еще даже не научившись говорить, он тянется, повинуясь инстинкту, к дубине и мечу – в то время как его сестры неосознанно остерегаются этих орудий войны и прижимают к груди котенка или куклу. Что естественнее для всякого мужчины, чем воевать, а для женщины – чем любить? Разве это не веление материнской крови – давать жизнь и вскармливать молоком, заботиться прежде всего о порождениях собственного лона, о детях, которых рожают в муках? Мы знаем, что львица или волчица без колебания отдает жизнь за своих львят или волчат. И женщина поступает так же. А теперь обдумайте, друзья, что мы называем женским мужеством. Что может быть противнее женской природе, материнству, чем стоять бесстрастно и недвижимо, когда ее сыновья идут умирать? Разве не должна каждая жилка материнской плоти вопить в муках от оскорбления при виде такого насилия над природой? Разве не должно ее сердце разрываться, разве не жаждет она выкрикнуть в страсти своей: «Нет! Только не мой сын! Спасите его!» Но женщина из какого-то неведомого нам источника призывает волю, способную подавить собственное глубочайшее естество, и, я полагаю, потому-то мы в трепете и замираем перед нашими матерями, сестрами и женами. По-моему, это и есть, Диэнек, сущность женского мужества, и поэтому, как ты и предположил, оно превосходит мужество мужчин.
My master acknowledged these observations with approval. At his side Alexandras shifted, however. You could see the young man was not satisfied.	Мой хозяин с одобрением воспринял эти наблюдения. Однако Александр, сидящий рядом, заерзал на месте. Было очевидно, что юноша не удовлетворен.
What you say is true, Ariston. I had never thought of it in that way before. Yet something must be added. If women's victory were simply to stand dry-eyed as their sons march off to death, this would not alone be unnatural, but inhuman, grotesque and even monstrous. What elevates such an act to the stature of nobility is, I believe, that it is performed in the service of a higher and more selfless cause. These women of whom we stand in awe donate their sons' lives to their country, to the people as a whole, that the nation may survive even as their own dear children perish. Like the mother whose story we have heard from childhood who, on learning that all five of her sons had been killed in the same battle, asked only, 'Was our nation victorious?' and, being told that it was, turned for home without a tear, saying only, 'Then I am happy.' Is it not this element-the nobility of setting the whole above the part-that moves us about women's sacrifice?	– Все сказанное тобой верно, Аристон. Мне никогда не приходили в голову такие мысли. И все же должен кое-что добавить. Если победа женщины над своим естеством заключается лишь в том, чтобы с сухими глазами смотреть, как ее сыновья идут на смерть, это не просто противоестественно, но бесчеловечно, нелепо и даже чудовищно. А поднимает это поведение на высоту истинного благородства, я полагаю, то обстоятельство, что делается это по более высокой и бескорыстной причине. Эти женщины, перед которыми мы преклоняемся, приносят жизни сыновей в жертву своей стране, своему народу, чтобы государство могло выжить, даже если их дорогие дети погибнут. Как мать, историю которой мы слышали с детства, потеряв пятерых сыновей, погибших в одной битве, спрашивала лишь о том: «Победили ли мы?» – и, когда ей сказали, что да, вернулась домой без слез, сказав лишь: «Тогда я счастлива». Разве не это свойство благородного сердца – ставить целое выше части – больше всего трогает нас в женской жертвенности?
Such wisdom from the mouths of babes! Dienekes laughed and rapped both lads affectionately upon the shoulder. But you have not yet answered my question. What is the opposite of fear? I will tell you a story, my young friends, but not here or now. At the Gates you shall hear it. A story of our king, Leonidas, and a secret he confided to Alexandras' mother, Paraleia. This tale will advance our inquiry into courage- and will tell as well how Leonidas came to select those he did for the Three Hundred. But for this hour we must put a period to our salon or the Spartans, overhearing, will declare us effeminate. And they will be right!	– Такая мудрость в устах младенцев! – рассмеялся Диэнек и с чувством похлопал обоих юношей по плечам. Но вы все же не ответили на мой вопрос. Что же является противоположностью страху? Я расскажу вам одну историю, мои юные друзья, но не здесь и не сейчас. Вы услышите ее у Ворот. Историю про нашего царя Леонида и про секрет, что он доверил матери Александра Паралее. Этот рассказ продвинет наше исследование мужества – а заодно поведает, каким образом Леонид выбрал из всех лакедемонян тех, кого включил в Триста. Но сейчас мы должны закрыть наш философский кружок, а то спартанцы, подслушав, скажут, что мы обабились. И будут правы!
Now in camp at the Gates we three youths could see our enomotarch, responding to dawn's first glimmer, take leave of the king's council and return to his platoon, stripping his cloak to call the men to gymnastics. On our feet, then. Ariston sprung up, snapping Alexandras and me from our preoccupations. The opposite of fear must be work.	Теперь, в лагере у Ворот, мы, трое юношей, видели, как наш командир при первом проблеске рассвета отправился на царский совет, а когда вернулся к своей эномотии, то снял плащ и призвал воинов заняться гимнастикой. – Подъем! – Аристон вскочил, прервав наши с Александром размышления.– Противоположность страху – это работа.
Drill-at-arms had barely begun when a sharp whistle from the Wall summoned every man to alert.	Едва начались упражнения с оружием, как резкий свист у стены привел всех в состояние боевой готовности.
A herald of the enemy was advancing into view at the throat of the Narrows.	У входа в Теснину показался вражеский вестник. Этот посланец остановился в отдалении и по-гречески выкрикнул имя отца Александра – полемарха Олимпия.
This messenger drew up at a distance, calling out a name in Greek, that of Alexandras' father, the polemarch Olympieus. When the herald was motioned forward, escorting a single officer of the enemy embassy and a boy, he cried further by name after three other Spartan officers, Aristodemos, Polynikes and Dienekes.	Потом вестник двинулся вперед в сопровождении единственного вражеского воина и мальчика и стал вызывать по имени других спартиатов – Аристодема, Полиника и Диэнека.
These four were summoned at once by the officer of the watch, he and all others in hearing astonished and by no means uncurious about the specificity of the enemy's request.	Дозорный сразу же позвал этих четверых. Его и остальных слышавших выкрики посланца удивила конкретность вражеского выбора, и им было трудно удержаться от любопытства.
The sun was full up now; scores of allied infantrymen stood watching upon the Wall. Forward advanced the Persian embassy. Dienekes recognized its principal at once. This was the captain Ptammitechus, Tommie, the Egyptian marine we had encountered and exchanged gifts with four years previous at Rhodes. The boy, it turned out, was his son. The lad spoke excellent Attic Greek and served as interpreter. A scene of warm reacquaintance ensued, with abundant clapping of backs and clasping of hands.	Солнце уже полностью поднялось над горизонтом, и на стене собрались десятки гоплитов. Персидское посольство подошло поближе. Диэнек сразу узнал его главу – это был египтянин Птаммитех, командир, с которым они встречались и обменивались подарками четыре года назад в Родосе. Мальчик оказался его сыном. Он свободно говорил по-гречески на аттическом диалекте и служил переводчиком.
Surprise was expressed by the Spartans that the Egyptian was not with the fleet; he was, after all, a marine, a sea fighter. Tommie responded that he only, and his immediate platoon, had been detached to duty with the land armies, seconded to the Imperial Command at his own request for this specific purpose: to act as an informal ambassador to the Spartans, whose acquaintance he recalled with such warmth and whose welfare he wished above all to succor.	3накомство возобновили очень тепло, со множеством похлопываний по спине и рукопожатий. Спартанцы выразили удивление, увидев египтянина на суше – ведь он был бойцом на море. Птаммитех ответил, что только он сам со своим отрядом получил задание действовать совместно с наземным войском. Верховное командование снизошло к его личной просьбе, преследовавшей определенную цель – стать неофициальным переговорщиком со спартанцами, знакомство с которыми он вспоминал с такой теплотой и о чьем благополучии пекся от души.
By now the crowd surrounding the marine had swelled to above a hundred. The Egyptian towered half a head over even the tallest Hellene, his tiara of pressed linen adding further to his stature. His smile flashed brilliant as ever. He bore a message, he declared, from King Xerxes himself, which he had been charged to deliver to the Spartans alone.	Вокруг посланника стопилось больше сотни человек. Египтянин возвышался над всеми, он был на полголовы выше самого высокого из эллинов, а его тиара из накрахмаленного полотна еще добавляла росту. Как всегда, на его лице сверкала ослепительная улыбка. Птаммитех объявил, что принес послание от самого Ксеркса и ему велено передать ее только спартанцам.
Olympieus, who had been senior envoy during the Rho-dian embassy, now assumed that position in this parley. He informed the Egyptian that no treating would be done on a nation-by-nation basis. It was one for all among the Greeks, and that was that. The marine's cheerful demeanor did not falter. At that moment the main body of Spartans, led by Alpheus and Maron, was running shield drills immediately before the Wall, working with and instructing two platoons of the Thespians. Tommie observed the brothers for a number of moments, impressed. I will alter my request, then, he said, smiling, to Olympieus. If you, sir, will escort me to your king, Leonidas, I will deliver my message to him as commander of the Hellenic allies as a whole.	Олимпий, бывший старшим в посольстве на Родос, теперь опять занял то же положение в переговорах. Он сообщил египтянину, что ни о каких сепаратных договоренностях со Спартой не может быть и речи. Договоренность может быть лишь со всеми греками, и никак иначе. Настроение египтянина ничуть не испортилось. В это время прямо перед стеной упражнялись со щитами главные силы спартанцев во главе с Алфеем и Мароном, которые инструктировали две эномотии феспийцев. Птаммитех понаблюдал за братьями, и они произвели на него сильное впечатление. – Тогда я изменю свою просьбу,– улыбаясь, сказал он Олимпию.– Если ты, господин, отведешь меня к вашему царю Леониду, я передам ему мое послание как командующему всеми союзными войсками эллинов.

Авторы

Книги

Разделы