|
[Alpha]
|
сервис для параллельного чтения книг сайт адаптирован под мобильные устройства изучайте английский язык, читая любимые книги 1500 книг в нашей базе на данный момент тексты произведений представлены с образовательной целью (изучение иностранных языков) |
full version |
|
 обратная связь
|
| This happened in the summer of ’68. That summer was a bad trip all in itself. Do you remember ’68 at all? That was the year we all woke up to the fact that the whole business was coming apart. I mean American society. That pervasive feeling of decay and imminent collapse, so familiar to us all — it really dates from ’68, I think. When the world around us became a metaphor for the process of violent entropic increase that had been going on inside our souls — inside my soul, at any rate — for some time. | Все произошло летом 1968 года. Само лето было плохим. Вы помните 68-й? В тот год мы все очнулись с мыслью, что дело разлетается. Я имею в виду, американское общество. Странное чувство упадка и неизбежного конца, так знакомое нам всем, – оно ведь берет свое начало в 1968 году, не так ли? |
| That summer Lyndon Baines MacBird was in the White House, just barely, serving out his time after his abdication in March. Bobby Kennedy had finally met the bullet with his name on it, and so had Martin Luther King. Neither killing was any surprise; the only surprise was that they had been so long in coming. The blacks were burning down the cities — back then, it was their own neighborhoods they burned, remember? Ordinary everyday people were starting to wear freaky clothes to work, bells and body shirts and mini-miniskirts, and hair was getting longer even for those over 25. It was the year of sideburns and Buffalo Bill mustachios. Gene McCarthy, a Senator from — where? Minnesota? Wisconsin? — was quoting poetry at news conferences as part of his attempt to gain the Democratic presidential nomination, but it was a sure bet that the Democrats would give it to Hubert Horatio Humphrey when they got together for their convention in Chicago. (And wasn’t that convention a lovely festival of American patriotism?) Over in the other camp Rockefeller was running hard to catch up with Tricky Dick, but everybody knew where that was going to get him. Babies were dying of malnutrition in a place called Biafra, which you don’t remember, and the Russians were moving troops into Czechoslovakia in yet another demonstration of socialist brotherhood. In a place called Vietnam, which you probably wish you didn’t remember either, we were dumping napalm on everything in sight for the sake of promoting peace and democracy, and a lieutenant named William Calley had recently coordinated the liquidation of 100-odd sinister and dangerous old men, women, and children at the town of Mylai, only we didn’t know anything about that yet. The books everybody was reading were Couples, Myra Breckinridge, The Confessions of Nat Turner, and The Money Game. I forget that year’s movies. Easy Rider hadn’t happened yet and The Graduate was the year before. Maybe it was the year of Rosemary’s Baby. Yes, that sounds right: 1968 was the devil’s year for sure. It was also the year when a lot of middle-class middle-aged people started using, self-consciously, terms like “pot” and “grass” when they meant “marijuana.” Some of them were smoking it as well as talking it. (Me. Finally turning on at the age of 33.) Let’s see, what else? President Johnson nominated Abe Fortas to replace Earl Warren as Chief Justice of the Supreme Court. Where are you now, Chief Justice Fortas, when we need you? The Paris peace talks, believe it or not, had just begun that summer. In later years it came to seem that the talks had been going on since the beginning of time, as eternal and everlasting as the Grand Canyon and the Republican Party, but no, they were invented in 1968. Denny McLain was on his way toward winning 31 games that season. I guess McLain was the only human being who found 1968 a worthwhile experience. His team lost the World Series, though. (No. What am I saying? The Tigers won, 4 games to 3. But Mickey Lolich was the star, not McLain.) That was the sort of year it was. Oh, Christ, I’ve forgotten one significant chunk of history. In the spring of ‘68 we had the riots at Columbia, with radical students occupying the campus (“Kirk Must Go!”) and classes being suspended (“Shut it Down!”) and final exams called off and nightly confrontations with the police, in the course of which a good many undergraduate skulls were laid open and much high-quality blood leaked into the gutters. How funny it is that I pushed that event out of my mind, when of all the things I’ve listed here it was the only one I actually experienced at first hand. Standing at Broadway and 116th Street watching platoons of cold-eyed fuzz go racing toward Butler Library. (“Fuzz” is what we called policemen before we started calling them “pigs,” which happened a little later that same year.) Holding my hand aloft in the forked V-for-Peace gesture and screaming idiotic slogans with the best of them. Cowering in the lobby of Furnald Hall as the blue-clad nightstick brigade went on its rampage. Debating tactics with a ragged-bearded SDS gauleiter who finally spat in my face and called me a stinking liberal fink. Watching sweet Barnard girls ripping open their blouses and waving their bare breasts at horny, exasperated cops, while simultaneously shrieking ferocious Anglo-Saxonisms that the Barnard girls of my own remote era hadn’t ever heard. Watching a group of young shaggy Columbia men ritualistically pissing on a pile of research documents that had been liberated from the filing cabinet of some hapless instructor going for his doctorate. It was then that I knew there could be no hope for mankind, when even the best of us were capable of going berserk in the cause of love and peace and human equality. On those dark nights I looked into many minds and found only hysteria and madness, and once, in despair, realizing I was living in a world where two factions of lunatics were battling for control of the asylum, I went off to vomit in Riverside Park after a particularly bloody riot and was caught unawares (me, caught unawares!) by a lithe 14-year-old black mugger who smilingly relieved me of $22. | Когда мир вокруг нас приобрел процесс жестокого распада, это вошло в наш разум, по крайней мере, в мой. В то лето хозяином Белого дома был Линдон Бэйнс Макберд, едва тянувший службу после отречения в марте. Бобби Кеннеди наконец встретил свою пулю, как и Мартин Лютер Кинг. Эти убийства никого не удивили. Удивило то, что они так долго не происходили. В ответ на это черные сжигали города, они сжигали своих соседей, помните? Обычные повседневные люди стали носить на работу совершенно неожиданные вещи: клеши, водолазки и мини-юбки, а волосы отрастили даже те, кому уже больше двадцати пяти. Это был год бакенбардов и усов. Джин Маккарти, сенатор из… – откуда? Миннесота? Висконти? читал на конференциях стихи, пытаясь добраться до поста президента демократов, но было ясно, что демократы отдадут его Губерту Горацию Хэмфри, когда соберутся в Чикаго. (А разве эта конвенция не явилась прекрасным праздником американского патриотизма?) А в другом лагере Рокфеллер мечтал сцепиться с Трики Диком, но все знали, где он может его обойти. В местечке Биафра умирали от недоедания младенцы, а русские ввели войска в Чехословакию в знак демонстрации социалистического братства. Во Вьетнаме, о чем бы вы желали и вовсе не вспоминать, мы применили напалм для установления мира и демократии, а лейтенант Уильям Келли спланировал ликвидацию еще 100 зловещих и опасных стариков, женщин и детей в городке Майлай, только мы об этом не знали. Все читали книги «Пары», «Майра Брекенридж», «Исповедь Ната Тернера» и «Денежная игра». Я забыл про кино. «Легкий всадник» еще не сняли, а «Выпускник» был годом раньше. Может в тот год шел «Ребенок Розмари». Да, звучит похоже: 1968 был несомненно дьявольским годом. Он также был годом, когда множество людей среднего возраста и среднего класса стали использовать слово «травка» для обозначения понятия «марихуана». Некоторые покуривали ее. (Я. Окончательно прекратил к 33 годам.) Посмотрим, что еще? Президент Джонсон назначил Эба Фортаса Генеральным Судьей Верховного суда вместо Эрла Уоррена. Где ты теперь Генеральный Судья Фортас, ты так нужен нам. Тем же летом, хотите верьте хотите нет, начались мирные переговоры в Париже. Позже казалось, что мирные переговоры существовали всегда, как Большой Каньон или республиканская партия, но нет, их изобрели в 1968 году. Денни Маклейн стремился выиграть 31 игру в том сезоне. Думаю, что Маклейн был единственным человеческим существом, считавшим 1968 благоприятным. Хотя его команда проиграла мировую серию. (Нет. Что я говорю? Тигры выиграли, четыре игры против трех. Но в этих играх блистал не Маклейн, а Мики Лолих.) Вот такой был год. О Господи, я же забыл важный кусок истории. Весной 68-го в Коламбии вспыхнул мятеж. Радикально настроенные студенты оккупировали кампус (Керк, убирайся!), никто не учился (Закройте!). На последний экзамен прибыла полиция, и в результате ночной потасовки многим выпускникам раскроили черепа и в сточные канавы лилась высококачественная кровь. Как смешно, что я упустил из виду это событие. Хотя из всего вышеперечисленного, только в нем я принимал участие. Я стоял на углу Бродвея и 116-й улицы и смотрел, как к библиотеке Батлера стягивались части «тупиц» с холодными глазами. (Мы называли их «тупицами», хотя позднее, в том же году, стали звать их «свиньями».) Я держал руку с растопыренными пальцами – знак победы – и выкрикивал идиотские лозунги в их адрес. Когда одетые в голубое ночные бригады заполнили все вокруг, мы укрылись в вестибюле Ферналд-Холла. Обсуждали тактику с неким редкобородым гаулейтером, который в итоге, брызгая слюной, назвал меня вонючим либералом. Мы видели прелестных девушек, расстегнувших свои блузки и размахивавших голыми грудями перед носом озверевших копок, одновременно выкрикивая англосаксонские слова, как девушки той отдаленной эпохи, о которой те и не слыхивали. Видели группу оборванных парней из Коламбии, ритуально писающих на книгу документов, добытых из кабинета какого-то ученого, сочиняющего докторскую. Я понял, что для человечества нет надежды, даже если лучшие из нас способны озвереть во имя любви, мира и равенства людей. В те темные ночи я заглядывал во многие умы и находил только безумие и истерию. Однажды, отчаявшись, осознав, что я живу в мире, где две фракции лунатиков сражаются за контроль над сумасшедшим домом, после одной особенно кровопролитной схватки, меня вырвало в Риверсайд-парке и там меня врасплох захватил (меня врасплох!) 14-летний черномазый бандит, и улыбаясь, освободил меня от 22 долларов. |
| I was living near Columbia in ’68, in a seedy residence hotel on 114th Street, where I had one medium-big room plus kitchen and bathroom privileges, cockroaches at no extra charge. It was the very same place where I had lived as an undergraduate in my junior and senior years, 1955-56. The building had been going downhill even then and was an abominable hellhole when I came back to it twelve years later — the courtyard was littered with broken hypodermic needles the way another building’s courtyard might be littered with cigarette butts — but I have an odd way, maybe masochistic, of not letting go of bits of my past however ugly they may be, and when I needed a place to live I picked that one. Besides, it was cheap — $14.50 a week — and I had to be close to the University because of the work I was doing, researching that Israel book. Are you still following me? I was telling you about my first acid trip, which was really Toni’s trip. | В 68-м я жил недалеко от Коламбии в обшарпанном отеле на 114-й улице, где имел одну довольно большую комнату, удобства в виде кухни и ванны и бесплатных тараканов. В том же месте я жил и заканчивал университет в 1955-56 годах. Дом все время приходил в упадок, и когда я вернулся туда через двенадцать лет, он стал похож на преисподнюю: двор был замусорен сломанными иглами для инъекций, как другие дворы сигаретными окурками, но у меня возникало странное, отчасти мазохистское желание вспомнить прошлое, каким бы уродливым оно ни казалось, и когда мне понадобилось жилье, я выбрал это. Кроме того, оно было дешевым – 14,5 долларов в неделю, – а мне нужно было жить поближе к Университету, так как моя работа связана с поисками материалов для книги. Вы еще помните с чего я начал? С той истории с наркотиком, который на самом-то деле приняла Тони. |
| We had shared our shabby room nearly seven weeks — a bit of May, all of June, some of July — through thick and thin, heat waves and rainstorms, misunderstandings and reconciliations, and it had been a happy time, perhaps the happiest of my life. I loved her and I think she loved me. I haven’t had much love in my life. That isn’t intended as a grab for your pity, just as a simple statement of fact, objective and cool. The nature of my condition diminishes my capacity to love and be loved. A man in my circumstances, wide open to everyone’s innermost thoughts, really isn’t going to experience a great deal of love. He is poor at giving love because he doesn’t much trust his fellow human beings: he knows too many of their dirty little secrets, and that kills his feelings for them. Unable to give, he cannot get. His soul, hardened by isolation and ungivingness, becomes inaccessible, and so it is not easy for others to love him. The loop closes upon itself and he is trapped within. Nevertheless I loved Toni, having taken special care not to see too deeply into her, and I didn’t doubt my love was returned. What defines love, anyway? We preferred each other’s company to the company of anyone else. We excited one another in every imaginable way. We never bored each other. Our bodies mirrored our souls’ closeness: I never failed of erection, she never lacked for lubrication, our couplings carried us both to ecstasy. I’d call these things the parameters of love. | Почти семь недель мы делили ободранную комнату – часть мая, весь июнь и кусочек июля – через удачи и неудачи, жару и дожди, непонимание и примирение, это было счастливое время, – возможно, самое счастливое в моей жизни. Я любил ее и, думаю, она любила меня. В моей жизни было не много любви. Я не взываю к вашей жалости, а просто устанавливаю факт объективно и холодно. Сама моя природа снижает возможность любить и быть любимым. Человек моего типа, открытый для самых сокровенных мыслей других людей, не может иметь большой опыт в любви. Он не способен давать любовь, потому что не слишком доверяет своему партнеру: он знает слишком много их грязных маленьких секретов, и это убивает его чувства. Неспособный давать, он не может и получать. Его отвердевшая в изоляции душа становится невосприимчивой, и для других становится непросто полюбить ее. Волк замыкается в себе. Тем не менее я любил Тони, специально стараясь не заглядывать в ее глубины, и я не сомневался, что она возвращает мне любовь. Что же определяет любовь? Мы предпочитали общество друга друга любому другому. Мы возбуждали друг друга всеми мыслимыми способами. Мы никогда не надоедали друг другу. Наши тела, как в зеркале, отражали близость наших душ: у меня всегда была отличная эрекция, у нее не было недостатка в смазке, и наши отношения заканчивались обоюдным экстазом. Я называю это параметрами любви. |
| On the Friday of our seventh week Toni came home from her office with two small squares of white blotting paper in her purse. In the center of each square was a faint blue-green stain. I studied them a moment or two, without comprehending. | В пятницу нашей седьмой недели Тони вернулась из офиса с двумя маленькими пакетиками из белой промокательной бумаги в кошельке. В середине каждого пакетика виднелось слабое голубовато-зеленое пятнышко. Я несколько секунд изучал их, но так и не понял. |
| “Acid,” she said finally. | – Кислота, – наконец сказала она. |
| “Acid?” | – Кислота? |
| “You know. LSD. Teddy gave them to me.” | – Понимаешь, ЛСД. Мне их дал Тедди. |
| Teddy was her boss, the editor-in-chief. LSD, yes. I knew. I had read Huxley on mescaline in 1957. I was fascinated and tempted. For years I had flirted with the psychedelic experience, even once attempting to volunteer for an LSD research program at the Columbia Medical Center. I was too late signing up, though; and then, as the drug became a fad, came all the horror stories of suicides, psychoses, bad trips. Knowing my vulnerabilities, I decided it was the part of wisdom to leave acid to others. Though still I was curious about it. And now these squares of blotting paper sitting in the palm of Toni’s hand. | Тедди – ее босс, главный редактор. Да, ЛСД. Я понял. Я читал у Хаксли о мескалине еще в 1957 году. Меня охватило волнение и искушение. Годами я заигрывал с экспериментами по психоделикам, однажды даже пытался стать подопытным в исследовательской программе по ЛСД Колумбийского Медицинского центра. Но слишком поздно записался, а затем, так как наркотики стали моим пунктиком, я собирал все жуткие истории самоубийств, психозов, плохих концов. Зная свою уязвимость, я решил, что будет умнее оставить наркотики другим. Хотя я все еще интересовался ими. А теперь Тони держала на ладони эти квадратики промокашки. |
| “It’s supposed to be dynamite stuff,” she said. “Absolutely pure, laboratory quality. Teddy’s already tripped on a tab from this batch and he says it’s very smooth, very clean, no speed in it or any crap like that. I thought we could spend tomorrow tripping, and sleep it off on Sunday.” | – Говорят, это атомная вещь, – произнесла она. – Абсолютно чистые, лабораторное качество. Тедди уже попробовал штучку из этой серии и сказал, что они очень мягкие и чистые, без всяких примесей. Я подумала, что мы можем принять их завтра и путешествовать до воскресенья. |
| “Both of us?” | – Мы оба? |
| “Why not?” | – Почему бы и нет? |
| “Do you think it’s safe for both of us to be out of our minds at the same time?” | – Ты думаешь, будет безопасно вырубиться вдвоем одновременно? |
| She gave me a peculiar look. “Do you think acid drives you out of your mind?” | Она странно посмотрела на меня. – Почему ты думаешь, что не сможешь соображать? |
| “I don’t know. I’ve heard a lot of scary stories.” | – Не знаю. Я слышал множество жутких рассказов. |
| “You’ve never tripped?” | – Ты никогда не пробовал? |
| “No,” I said. “Have you?” | – Нет. А ты? |
| “Well, no. But I’ve watched friends of mine while they were tripping.” I felt a pang at this reminder of the life she had led before I met her. “They don’t go out of their minds, David. There’s a kind of wild high for an hour or so when things sometimes get jumbled up, but basically somebody who’s tripping sits there as lucid and as calm as — well, Aldous Huxley. Can you imagine Huxley out of his mind? Gibbering and drooling and smashing furniture?” | – Нет. Но я видела своих друзей, когда они это делали. – Я почувствовал острую боль от этого напоминания о жизни, которую она вела до встречи со мной. – Они не совсем вырубались, Дэвид. Примерно час ты чувствуешь дикий подъем и иногда все вокруг прыгает, но на самом деле ты сидишь в полном сознании и так спокойно как… ну, Олдос Хаксли. Можешь представить, как у Олдоса Хаксли едет крыша? Что он прыгает, орет и крушит мебель? |
| “What about the fellow who killed his mother-in-law while he was on acid, though? And the girl who jumped out of a window?” | – А как же тот парень, который под влиянием кислоты убил свою тещу? А девушка, прыгнувшая из окна? |
| Toni shrugged. “They were unstable,” she said loftily. “Perhaps murder or suicide was where they were really at, and the acid just gave them the push they needed to go and do it. But that doesn’t mean you would, or me. Or maybe the doses were too strong, or the stuff was cut with some other drug. Who knows? Those are one-in-a-million cases. I have friends who’ve tripped fifty, sixty times, and they’ve never had any trouble.” She sounded impatient with me. There was a patronizing, lecturing tone in her voice. Her esteem for me seemed clearly diminished by these old-maid hesitations of mine; we were on the threshold of a real rift. “What’s the matter, David? Are you afraid to trip?” | Тони пожала плечами: – Они были нестабильны, – высокомерно ответила она. – Возможно, они уже были готовы к убийству или самоубийству, а кислота лишь подтолкнула их. Но это не значит, что так поступишь ты или я. А может быть, доза была слишком большой или они принимали смесь наркотиков. Кто знает? Таких случаев один на миллион. У меня есть друзья, которые принимали наркотик по пятьдесят, шестьдесят раз и с ними ничего не случилось. Она терпеливо убеждала меня. В ее голосе звучали назидательные, поучающие нотки. Из-за этих колебаний старой девы я значительно и явственно упал в ее глазах. Мы стояли на пороге настоящего разрыва. |
отрывок случайной книги
(Силверберг Роберт, "Умирающий изнутри")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |