|
[Alpha]
|
сервис для параллельного чтения книг сайт адаптирован под мобильные устройства изучайте английский язык, читая любимые книги 1500 книг в нашей базе на данный момент тексты произведений представлены с образовательной целью (изучение иностранных языков) |
full version |
|
 обратная связь
|
| “You’ve been talkin’, then. Blore, go away!” | – А, значит вы поговорили! Можете идти, Блор. |
| When he had gone, she added: “I’m thinkin’ of your father, Dinny.” | Когда дворецкий вышел, леди Монт прибавила: – Я всё думаю о твоём отце, Динни. |
| “So am I.” | – Я тоже. |
| “I used to get over him. But daughters! Still, he must.” | – Мне удавалось убеждать его. Но ты ведь ему дочь. А всё-таки надо… |
| “Em!” said Sir Lawrence, warningly, as Blore came back. | – Эм! – предостерёг сэр Лоренс. В столовую вошёл Блор. |
| “Well,” said Lady Mont, “beliefs and that—too fatiguin’. I never liked christenin’s—so unfeelin’ to the baby; and puttin’ it upon other people; only they don’t bother, except for cups and Bibles. Why do they put fern-leaves on cups? Or is that archery? Uncle Cuffs won a cup at archery when he was a curate. They used. It’s all very agitatin’.” | – Да, – объявила леди Монт, – обряды – это так тягостно! Я никогда не любила крестин. Только зря мучишь ребёнка и суёшь его в руки постороннему, а тому бы только купель да библия. А почему на купелях изображают папоротник? Нет, не на купелях, а на призовых кубках за стрельбу из лука. Дядя Катберт выиграл однажды такой кубок, когда был викарием. Так принято. Все это очень огорчительно. |
| “Aunt Em,” said Dinny, “all I hope and want is that no one will agitate themselves over me and my small affair. If people won’t agitate we can be happy.” | – Тётя Эм, – сказала Динни, – пусть, мои мелкие личные дела никого не огорчают. Это всё, чего я прошу. Если люди не станут огорчаться и беспокоиться из-за нас, мы с Уилфридом можем быть счастливы. |
| “So wise! Lawrence, tell Michael that. Blore! Give Miss Dinny some sherry.” | – Ты умница! Лоренс, передай это Майклу. Блор, хересу мисс Динни. |
| Dinny, putting her lips to the sherry, looked across at her aunt’s face. It was comforting—slightly raised in the eyebrows, drooped in the lids, curved in the nose, and as if powdered in the hair above the comely neck, shoulders and bust. | Динни пригубила херес и взглянула через стол на тётку. Вид её действовал успокоительно – приподнятые брови, опущенные веки, орлиный нос и словно припудренная шевелюра над ещё красивыми шеей, плечами и бюстом. |
| In the taxi for Paddington she had such a vivid vision of Wilfrid, alone, with this hanging over him, that she very nearly leaned out to say: “Cork Street.” The cab turned a corner. Praed Street? Yes, it would be! All the worry in the world came from the conflict of love against love. If only her people didn’t love her, and she them, how simple things would be! | В такси, увозившем её на Пэддингтонский вокзал, девушка так живо представила себе Уилфрида наедине с нависшей над ним угрозой, что чуть было не наклонилась, чтобы бросить шофёру: "На Корк-стрит". Машина сделала поворот. Прид-стрит? Да, видимо, так. Все горести мира рождаются из столкновения любви с любовью. Как всё было бы просто, если бы родные Динни не любили её, а она не любила их! |
| A porter was saying: “Any luggage, Miss?” | Носильщик спросил: – Прикажете помочь, мисс? |
| “None, thank you.” As a little girl she had always meant to marry a porter! That was before her music master came from Oxford. He had gone off to the war when she was ten. She bought a magazine and took her seat in the train. But she was very tired and lay back in her corner of the third-class carriage; railway travelling was a severe tax on her always slender purse. With head tilted, she went to sleep. | – Благодарю, я без вещей. В детстве она мечтала выйти замуж за носильщика! Потом за своего учителя музыки, выписанного из Оксфорда. Он ушёл на фронт, когда ей было десять. Динни купила журнал и села в поезд, но усталость так разморила её, что она сразу же прикорнула в углу на скамейке, – вагон был третьего класса, так как железнодорожные поездки тяжким бременем ложились на почти всегда пустой кошелёк девушки. Она откинула голову назад и уснула. |
| When she alighted from the train there was a nearly full moon, and the night was blowy and sweet-smelling. She would have to walk. It was light enough to take the short cut, and she climbed the first stile into the field path. She thought of the night, nearly two years ago, when she came back by this train with the news of Hubert’s release and found her father sitting up, grey and worn, in his study, and how years had seemed to drop off him when she told him the good news. And now she had news that must grieve him. It was her father she really dreaded facing. Her mother, yes! Mother, though gentle, was stubborn; but women had not the same hard-and-fast convictions about what was not ‘done’ as men. Hubert? In old days she would have minded him most. Curious how lost he was to her! Hubert would be dreadfully upset. He was rigid in his views of what was ‘the game.’ Well! she could bear his disapproval. But Father! It seemed so unfair to him, after his forty years of hard service! | Когда Динни вылезла на своей станции, луна уже взошла и наступила ночь, ветреная и благоуханная. Домой предстояло возвращаться пешком. Было достаточно светло, и девушка решила пойти напрямик. Она проскользнула через живую изгородь и двинулась тропинкой через поле. Ей вспомнилась та ночь, почти два года тому назад, когда, вернувшись тем же поездом, она привезла новость об освобождении Хьюберта и застала отца в кабинете, где он сидел не в силах заснуть, измученный и поседевший. На сколько лет он помолодел, когда она принесла ему добрую весть! А теперь она везёт новость, которая причинит ему боль. Именно объяснение с отцом больше всего пугало девушку. С матерью – пожалуйста! Конечно, та, несмотря на свою доброту, упряма, но женщина всё-таки меньше верит в непререкаемость слова "нельзя", чем мужчина. Хьюберт? В былое время она прежде всего посчиталась бы с ним. Странно, но теперь он для неё потерян. Он, разумеется, ужасно расстроится, – он же непреклонен во всём, что касается его взглядов на "правила игры". Что ж, пусть. Его неудовольствие она перенесёт. Но отец! Нечестно причинить ему такое горе после сорока лет службы. |
| A brown owl floated from the hedge over to some stacks. These moony nights were owl-nights, and there would be the screams of captured victims, so dreadful in the night-time. Yet who could help liking owls, their blunt soft floating flight, their measured stirring calls? The next stile led her on to their own land. There was a linhay in this field where her father’s old charger sheltered at night. Was it Plutarch or Pliny who had said: ‘For my part I would not sell even an old ox who had laboured for me’? Nice man! Now that the sound of the train had died away it was very quiet: only the brushing of a little wind on young leaves, and the stamp of old Kismet’s foot in the linhay. She crossed a second field and came to the narrow tree-trunk bridge. The night’s sweetness was like the feeling always within her now. She crossed the plank and slipped in among the apple-trees. They seemed to live brightly between her and the moving, moonlit, wind-brushed sky. They seemed to breathe, almost to be singing in praise at the unfolding of their blossoms. They were lit in a thousand shapes of whitened branches, and all beautiful, as if someone had made each with a rapt and moonstruck pleasure and brightened it with starshine. And this had been done in here each spring for a hundred years and more. The whole world seemed miraculous on a night like this, but always the yearly miracle of the apple blooming was to Dinny most moving of all. The many miracles of England thronged her memory, while she stood among the old trunks inhaling the lichen-bark-dusted air. Upland grass with larks singing; the stilly drip in coverts when sun came after rain; gorse on wind-blown commons; horses turning and turning at the end of the long mole-coloured furrows; river waters now bright, now green-tinged beneath the willows; thatch and its wood smoke; swathed hay meadows, tawnied cornfields; the bluish distances beyond; and the ever-changing sky—all these were as jewels in her mind, but the chief was this white magic of the spring. She became conscious that the long grass was drenched and her shoes and stockings wet through; there was light enough to see in that grass the stars of jonquil, grape hyacinth and the pale cast-out tulips; there would be polyanthus, too, bluebells and cowslips—a few. She slipped on upward, cleared the trees, and stood a moment to look back at the whiteness of the whole. ‘It might have dropped from the moon,’ she thought: ‘My best stockings, too!’ | От изгороди к стогам метнулась коричневая сова. Совы любят лунные ночи. Сейчас в тихой мгле прозвучит жуткий вопль пойманной жертвы. И всё-таки как можно не любить сов, их неслышный, плавный и быстрый полет, их мерный и зловещий крик? Ещё один перелаз, и девушка была уже в своих владениях. На поле возвышался сарай, где находил себе по ночам пристанище старый строевой конь её отца. Кто это сказал – Плутарх или Плиний: "Я не продал бы даже старого вола, на котором пахал". Кто бы ни сказал хороший человек! Грохот поезда уже замер вдали, всюду царила тишина, слышался лишь шелест молодой листвы под ветром и топот старого Кысмета в сарае. Девушка пересекла ещё одно поле и вышла к узкому бревенчатому мостику. Ночь была так же сладостна, как чувство, которое теперь ни на минуту не покидало Динни. Она перебралась через деревянный настил и вошла под сень яблонь. Они, казалось, жили своей, особой, радостной жизнью между нею, ступавшей по земле, и залитым луною небом, где под ветром бежали облака. Казалось, деревья дышат и безмолвно поют, прославляя свои распускающиеся цветы. Они сверкали тысячами побелевших ветвей самой причудливой формы и были прекрасны, словно каждую из них изваял и залил звёздным светом какой-то страстно влюблённый в своё ремесло безумец. Так бывало здесь каждую весну на протяжении многих сотен лет. В такую лунную ночь мир всегда кажется полным чудес, но больше их всех Динни потрясало ежегодно свершавшееся чудо цветения яблонь. Она остановилась между их старых стволов, вдыхая воздух, пропитанный запахом мшистой коры, и ей припомнилась вся чудесная природа Англии. Горные луга и поющие над ними жаворонки; тихий шум капель, стекающих с листвы после дождя, когда проглядывает солнце; дрок на пустошах, где гуляет ветер; лошади, которые прочерчивают длинные рыжие борозды, поворачивают обратно и снова поворачивают, реки, то прозрачные, то зеленоватые в тени склонённых над водой ив; соломенные крыши, над которыми курится дымок; скошенные травы, золотистые поля пшеницы, голубые дали и вечно изменчивое небо, – все это, как драгоценные камни, светилось в памяти девушки, и все это затмевалось белым чародейством весны. Динни заметила, что насквозь промочила туфли и чулки, – высокую траву обильно увлажняла роса. Было достаточно светло, чтобы разглядеть в траве звёздочки жонкилей, гроздья гиацинтов и пока ещё неяркие чашечки тюльпанов. Встречались ещё белые буквицы, колокольчики и баранчики, но их было немного. Динни, осторожно ступая, поднялась вверх по склону, вышла изпод деревьев и опять на минуту остановилась, чтобы окинуть взглядом кипящую позади белизну. "Все словно с луны упало, – подумала она. – Боже, мои лучшие чулки!" |
| Across the low-walled fruit garden and lawn she came to the terrace. Past eleven! Only her father’s study window lighted on the ground floor! How like that other night! | Через обнесённый невысокой стеной цветник и лужайку девушка приблизилась к террасе. Скоро двенадцать. В нижнем этаже светится только окно в кабинете отца. До чего похоже на ту ночь! |
| ‘Shan’t tell him,’ she thought, and tapped on it. | "Не скажу ему", – решила Динни и постучала в окно. |
| He let her in. | Отец впустил её: |
| “Hallo, Dinny, you didn’t stop the night at Mount Street, then?” | – Хэлло, Динни! Ты не осталась на Маунт-стрит? |
| “No, Dad, there’s a limit to my powers of borrowing nightgowns.” | – Нет, папа. Я больше не в силах брать взаймы чужие ночные рубашки. |
| “Sit down and have some tea. I was just going to make some.” | – Садись, выпьем чаю. Я как раз собирался заварить. |
отрывок случайной книги
(Голсуорси Джон, "Цветок в пустыне")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |