|
[Alpha]
|
сервис для параллельного чтения книг сайт адаптирован под мобильные устройства изучайте английский язык, читая любимые книги 1500 книг в нашей базе на данный момент тексты произведений представлены с образовательной целью (изучение иностранных языков) |
full version |
|
 обратная связь
|
| “Iestyn,” called Hugh sharply, mustering those of his men nearest him into plain sight, though not too near to the doors, “you have had a night’s grace to consider, now show decent sense, and come forth of your own will, for you see you cannot escape us, and you are mortal like others, and must eat to live. You are not in sanctuary there, there are no forty days of respite for you.” “There’s nothing but a halter for us,” shouted Iestyn savagely, “and well we know it. But if that’s our end, I swear to you the girl shall go before us, and her blood be on your head.” | - Йестин, - громко позвал Хью, окинув взглядом своих людей, часть из которых ждала поблизости, по-прежнему не приближаясь к дверям, - Тебе была дана ночь на размышление, так что теперь давай, как разумный человек, выходи по своей доброй воле! Ты же видишь, что никуда от нас не уйдешь. Ты такой же смертный человек, как и все, и не можешь жить без пищи. Вы здесь не в церковном убежище, так что не приходится рассчитывать, что вас на сорок дней оставят в покое. |
| “So you say, big talk from a small man! Your woman may not be so ready either to kill or to die. Have you asked her? Or have you the only voice in the matter? Here, master goldsmith,” called Hugh, beckoning, “come and speak to your daughter. However late in the day, she may still listen to you.” He was bidding to sting her, to bring them both flying to the hatch to spit their joint defiance and leave their prisoner unwatched. But oh, not too fast, not too fast, prayed Cadfael, gnawing his knuckles on the headland. The boy needs a few more minutes yet… | - Нас не ждет ничего хорошего, только петля, - яростно крикнул в ответ Йестин, - и мы это прекрасно знаем! Но если нам суждено умереть такой смертью, то девчонка умрет раньше нас, и ее кровь падет на твою голову. - Говори, говори, - ответил Хью. - Только хвастайся, да не завирайся! А твоя женщина, может быть, совсем не жаждет никого убивать или самой быть убитой. С ней-то ты посоветовался? Или ты уже один все решаешь? Эй, господин Аурифабер, пойдите-ка сюда, - крикнул он, помахав Уолтеру. - Поговорите-ка вы со своей дочерью! Хоть и поздновато, но, может быть, все-таки она к вам прислушается. |
| Liliwin tunnelled stealthily through the stored hay, as much in terror of sneezing, as the odorous dust tickled his nostrils, as he was of making too audible a rustling and betraying himself all too soon. Somewhere before him, very close now, he could hear the faint stirrings Rannilt made in her nest, and prayed that they would cover whatever sound he was making. After a while, pausing to peer through the thinning screen, he caught the shape of her shrinking shoulders and head against the dim morning light. Carefully he enlarged the passage he had hollowed out, so that he might have room to draw to one side of her, and have her creep past him, to come first to the frame of the lattice. Iestyn was leaning out at the far end of the loft, shouting angry curses now at those without, threatening still but not looking this way. There was a woman to fear, for wherever she was now, she was silent. But surely if those without were pressing, half at least of her care must be with her lover. And here in the loft it was still blessedly dark. His hand, probing delicately ahead, found and touched Rannilt’s bare forearm. She flinched sharply, but made no sound at all, and in a moment he slid his hand down to find hers, and clung. Then she knew. All he heard was a faint, long sigh, and her fingers closed on his. He drew her gently, and by slow inches she shifted and drew nearer, into the cavity he opened for her. She was beside him, the fragile screen of hay hiding him and already half shielding her, and still no outcry. He urged her on past him with the pressure of his hand, to come first to the lattice and the rope as he covered her going. Outside the stable doors the circling voices were raised and peremptory, and Iestyn, wild with weariness and anger, roared back at them incoherent defiance. Then, blessedly, Sussana’s voice, surely close there at her lover’s shoulder, soared above the clamour: | Хью нарочно старался их раздражать, чтобы они оба бросились к окну и, вступив в перебранку, оставили без присмотра свою пленницу. А брат Кадфаэль, наблюдая за происходящим с холма, тем временем кусал себе пальцы и только мысленно умолял: "Полегче, друзья! Ох, полегче!" А Лиливин между тем, прокопав себе лаз, полез через сено, стараясь не зашуметь; он только боялся, как бы ему не чихнуть от пахучей сенной трухи, которая щекотала ему ноздри, чтобы не выдать себя преждевременно нечаянным звуком или шорохом. Где-то впереди, уже очень близко, он уловил слабые движения и понял, что совсем рядом должна быть норка, в которой шевелится Раннильт. Мысленно он молился, чтобы перебранка в окне заглушала все звуки в его углу сеновала. Вскоре, остановившись на миг, чтобы выглянуть сквозь поредевшую завесу из сена, он увидел впереди неясные очертания девушки: она сидела съежившись и втянув голову в плечи. Он осторожно расширил лаз и освободил место, чтобы подползти к ней вплотную, а затем пропустить впереди себя к отдушине. Йестин, высунувшись из окна, озлобленно переругивался с собравшимися внизу врагами, он стоял к Лиливину спиной и ничего не замечал, с его стороны пока не грозила опасность. Опасность исходила от женщины; она была где-то здесь, но не подавала голоса. Оставалось надеяться, что, слыша наседавших врагов, она в беспокойстве за своего любовника несколько отвлеклась от наблюдения. И, слава Богу, на чердаке темно! Тихонько протянув руку, Лиливин пошарил в воздухе и нащупал обнаженную руку девушки. Она вздрогнула от неожиданности, но не издала ни звука; в следующий миг его рука скользнула к ее ладони и крепко сжала ее. Тут Раннильт все поняла. Его слуха коснулся легкий протяжный вздох, и он почувствовал ее ответное пожатие. Лиливин осторожно потянул ее за руку, она медленно подползла к нему в приготовленную им маленькую пещерку. Вот она уже рядом, отделенная от него прозрачной завесой сухих травинок, за которой она могла его разглядеть; она по-прежнему не издавала ни единого звука. Он подтолкнул ее, направляя впереди себя к отдушине, где висела веревка, а сам пополз следом, прикрывая ее со спины. У дверей конюшни люди наперебой выкрикивали что-то громкими, повелительными голосами, а Йестин в ответ отругивался охрипшим от усталости и злости голосом. Затем наконец-то сквозь общий гомон послышался звонкий голос Сюзанны. Значит, она там, бок о бок со своим возлюбленным! |
| “Fools, do you think there’s any power can separate us now? I hold as Iestyn holds, I despise your promises and your threats as he does. Bring my father to plead with me, would you? Let him hear, then, what I owe him, and what I wish him. Of all men on earth, I hate him! As he has made me of no worth, so I set no value on him. Dare he say I am no longer his daughter? He is no longer my father, he never was a father to me. May he be fed molten gold in hell until belly and throat burn to furnace ashes…” | - Дураки! Неужели вы думаете, что какая-то сила может разлучить нас обоих? Я во всем заодно с Йестином. Как он думает, так и я. Я тоже презираю ваши обещания и угрозы. Позовите сюда отца поговорить со мной! Пускай он услышит, что заслужил от меня и что я ему пожелаю! Я ненавижу его больше всех на свете! Коли я для него ничего не значила, то и он для меня ничто. Как он смеет еще называть меня своей дочерью! Он мне больше не отец, и никогда не был отцом. Пускай ему черти в аду зальют расплавленным золотом и серебром глотку, чтобы он сгорел дотла со всеми потрохами... |
| Under the fury of that raging voice, clear and steely as a sword, Liliwin hustled Rannilt past him and thrust her bodily through his dusty tunnel towards the lattice and the rope, all caution cast to the winds, for if this momemt escaped them, there might be no other. | Под эти безумные крики, которые звенели, как сталь, и с яростью разрезали воздух, Лиливин вытащил девушку из сена и, подталкивая сзади, направил к решетке, на которой висела веревка. Он уже не думал об осторожности, ибо настал самый решающий момент - другого такого случая могло не представиться. |
| It was Iestyn’s quick ear that caught, even through Susanna’s malediction, the sudden frenzied rustling of hay. He swung round with a great cry of rage at what he saw, and lunged away to prevent it. The first ray of light entering caught the flash of the naked knife. | Но чуткое ухо Йестина расслышало через озлобленные крики Сюзанны, как зашуршало сено. Он мгновенно обернулся на звук и, увидев, что происходит, с яростным криком ринулся вперед, чтобы помешать беглецам. Первый луч света, упав сквозь окно, блеснул на обнаженном клинке. |
| Hugh was quick to understand and act. “Shoot!” he cried, and Alcher, who had that first finger of sunlight now bright on Iestyn’s body, loosed his shaft. Meant for the breast, it would have been no less mortal in the back, if Susanna, for all her bitter passion, had not taken in all these signs in one breath. She uttered a shriek rather of rage than fear, and flung herself into the opening of the hatch, arms spread and braced to ward off her lover’s death. At the first cry Liliwin had thrust Rannilt towards the way of escape, and sprung erect out of the hay to put his own slight body between her and harm. Iestyn bore down on him, the brandished dagger caught the levelled ray of sun and sent splinters of light dancing about the roof. The blade hung over Liliwin’s heart when Susanna’s shriek caused Iestyn to baulk and shudder where he stood, straining backwards like a horse suddenly reined in, and the point of the knife slid wildly down, slicing along the boy’s parrying forearm, and drawing a fine spray of blood into the hay. | Хью сразу все понял и, ни секунды не медля, крикнул: "Стреляй!" Солнечный луч указательным перстом осветил Алчеру Йестина, и он выпустил стрелу. Выстрел, нацеленный в грудь Йестина, оказался бы столь же смертельным, попади он ему в спину, если бы не Сюзанна! Ярясь и беснуясь от обиды и злости, она все равно в тот же миг заметила приготовления стрелка и поняла, что сейчас должно случиться. С диким воплем, в котором звучала скорее ярость, чем испуг, она, раскинув руки, бросилась вперед и заслонила собой окно, защищая своего возлюбленного. При первом же крике Лиливин сильно толкнул Раннильт к спасительному отверстию, а сам, вскочив во весь рост, загородил ее своим хрупким телом от грозящей опасности. Йестин кинулся на него, солнечный луч, протянувшийся через сеновал, вспыхнул на занесенном для удара клинке и заискрился, разметав по потолку пляшущие солнечные зайчики. Кинжал Йестина уже нацелился Лиливину в самое сердце, но от крика Сюзанны замер на полпути; Йестин пошатнулся и отпрянул, как остановленная на всем скаку лошадь; острие ножа с размаху скользнуло вниз, задев поднятую для защиты руку Лиливина, из которой на сено брызнула тоненькая струйка крови. |
| She was melting, she was dissolving into herself, as a man of snow folds into himself gradually when the thaw comes. The impact of the arrow, striking full into her left breast, had spun her round, she sank slowly with her hands clutching the shaft where it had pierced her, and her eyes fixed, huge and clouded, upon Iestyn, for whom the death had been intended. Liliwin, dazedly watching as the man sprang back to clasp her, said afterwards that she was smiling. But his recollections were confused and wild, what he chiefly recalled was a terrible howl of grief and despair that filled and echoed through the loft. The knife was flung aside, and stuck quivering in the boards of the floor. Iestyn embraced his love, moaning, and sank with her in his arms. Round the fearful barrier of the arrow she essayed to lift her failing arms to clasp him. Their kiss was a contortion the trained contortionist in Liliwin remembered lifelong with pity and pain. | Сюзанна медленно осела, словно тающий снег в оттепель под жаркими лучами солнца. Сила летящей стрелы, которая вонзилась ей в грудь, развернула ее, и она медленно опустилась, рукой сжимая стрелу и устремив неподвижный, мутнеющий взгляд широко раскрытых серых глаз на спасенного от неминуемой смерти Йестина. Ошеломленный Лиливин оцепенело смотрел, как подскочил к ней Йестин и подхватил ее на руки. Впоследствии он рассказывал, что Сюзанна улыбалась. Дальнейшее смешалось в голове юноши; он только запомнил ужасный, оглушительный вопль горя и отчаяния, от которого задрожали стены. Нож отлетел в сторону и, вонзившись в пол, дрожал у его ног. Застонав, Йестин медленно опустился на пол, сжимая в объятиях свою возлюбленную. Протягивая к нему слабеющие руки, она силилась его обнять. Лиливин, сам опытный гимнаст, на всю жизнь запомнил и потом вспоминал с жалостью и состраданием, как невероятно извернулись их тела, чтобы соединиться в последнем поцелуе. |
| Liliwin came to himself soon, because he must. He drew Rannilt up by the hand, away from the lattice of which they had no more need, and coaxed her after him down the ladder to the stable floor where the loaded horses stamped and shifted uneasily after all these nightlong alarms. He hoisted the heavy bars that held the doors, and it took all the strength he had left to lift them. The eastern light reached his face but no lower, as he pushed open both heavy doors, and led Rannilt out into the green meadow. They were aware of men flowing in as they came gladly out. Their part was done. Brother Cadfael, breathing prayers of gratitude, took them both in his arms, and swept them aside to a grassy knoll at the foot of the headland, where they dropped together thankfully into the spring turf, and drew in the May air and the morning light, and gradually turned and stared and smiled, like creatures in a dream, waking to be glad of each other. | Лиливин, однако, быстро опомнился - ему нельзя было отвлекаться. Схватив Раннильт за руку, он потянул ее прочь от решетки, которая им больше была не нужна, и увел ее вниз по лестнице в конюшню, где беспокойно топтались навьюченные лошади, возбужденные после тревожной ночи. Напрягая все силы, он поднял тяжелые засовы на дверях. Утреннее солнце светило ему в лицо, его лучи тянулись на одном уровне с его головой, не достигая пола. Он отворил тяжелую дверь и вывел Раннильт на простор зеленого луга. Они увидели, как мимо них промчались врывающиеся в конюшню люди. Для них же двоих все было уже позади. Брат Кадфаэль, тихо бормоча благодарственные молитвы, обнял их за плечи и отвел в сторону на зеленый бугорок у подножия холма, где они с радостью опустились на траву, упиваясь майским воздухом и утренним светом. Затем они медленно повернулись лицом к лицу, долгим взглядом посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись, как будто очнулись после долгого сна и теперь не могли нарадоваться. |
| Hugh was first up the ladder and into the loft, the sergeant hard on his heels. In the shaft of sunlight, bolder and broader now, and blindingly bright above the lingering dimness of the hay-strewn floor, Iestyn kneeled with Susanna in his arms, tenderly holding her up from the boards, for the shaft had pierced clean through her, and jutted at her shoulder. Her eyes were already filmed over as though with sleep, but still kept their fixed regard upon her lover’s face, a mask of grief and despair. When the sergeant made to lay a hand on Iestyn’s shoulder, Hugh waved him away. | Хью впереди всех взобрался по лестнице на чердак, за ним по пятам сержант. В широком и ярком солнечном луче, ослепительно сверкавшем над усеянном клочками сена полом, стоял на коленях Йестин, обнимая Сюзанну и заботливо поддерживая на весу ее пронзенное стрелой тело - стрела прошила насквозь ее грудь так, что наконечник торчал из спины. Глаза у нее уже стекленели, точно сонные, но неподвижный взгляд был устремлен на возлюбленного; на ее лице застыло выражение горя и отчаяния. Сержант хотел взять Йестина за плечо, но Хью знаком остановил его. |
| “Let him alone,” he said quietly, “he will not run.” There was no future left to run for, nowhere to run to, no one to run with. Everything he cared for was in his arms, and would not be with him long. | - Не троньте, - сказал он спокойно. - Он никуда не убежит. Для Йестина больше не было будущего, ради которого стоило бы бежать. Ему некуда и незачем было стремиться, когда не стало его подруги. Все, что он любил, он держал в своих объятиях, и им недолго оставалось быть вместе. |
| Her blood was on his hands, on the lips and cheek that had caressed her frantically for a moment, as though caresses could make all whole again. He had given over that now, he only crouched and clasped her, and watched her lips trying to form words to take all upon herself, and deliver him, but making no sound, and presently ceasing to attempt it. He saw the light go out behind the glassy grey of her eyes. | Его руки были запачканы ее кровью, кровь была у него на губах и на щеке, которой он прижимался к ней в страстном поцелуе, словно пытаясь ее оживить. Сейчас он уже затих и просто сидел с ней на руках, следя за ее устами, которые тщетно силились вымолвить какие-то слова; в свой последний миг она все хотела взять на себя, только бы спасти его, но изо рта не выходило ни звука; наконец она бросила эти попытки. Он увидел, как тихо угасал свет в стекленеющих серых глазах. |
| Not until then did Hugh touch him. “She is gone, Iestyn. Lay her down now and come with us. I promise you she shall be brought home decently.” Iestyn laid her in the piled hay, and got to his feet slowly. The climbing sun fingered the knotted binding of the one bundle they had brought up here with them. His dulled eyes fell upon it, and flamed. He plucked it from the floor, and hurled it out through the hatch, to burst asunder in the grass of the meadow, scattering its contents in a shower of sparks as the level beams crept across the pasture. | Только тогда Хью до него дотронулся. - Она преставилась, Йестин. Положи ее и пойдем с нами! Я обещаю тебе, что ее отнесут домой честь честью. Йестин опустил тело на подстилку из сена и медленно поднялся с пола. Утреннее солнце коснулось движущимся лучом перевязанного веревкой свертка, который они забрали с собой наверх. Потускневший взгляд Йестина упал на него и сразу вспыхнул. Он схватил с полу узел и с размаху швырнул в окно; упав на траву, узел развязался, содержимое рассыпалось и заиграло искрами под косыми утренними лучами. |
| A great howl of desolation and loss welled up out of Iestyn’s throat to bay at the cloudless and untroubled sky: | Страшный вопль горя и отчаяния вырвался из горла Йестина к безмятежно ясным небесам: |
| “And I would have taken her barefoot in her shift!” | - Да я бы взял ее за себя в чем есть, хоть босую! |
| Outside in the pasture another aggrieved wail arose like an echo, as Walter Aurifaber grovelled in the grass on his hands and knees, frantically clawing up from among the tussocks his despised gold and silver. | И с пастбища ему, словно эхо, ответил жалобным воем другой голос: там ползал на четвереньках Уолтер Аурифабер, подбирая презрительно брошенное, раскиданное по траве золото и серебро. |
| Chapter Fourteen | Глава четырнадцатая |
| prev ^ Afterwards | После |
| They took back | При ярком блистании раннего солнечного утра отряд Хью Берингара, подобрав живых и мертвых, повез всех в город; безмолвного и равнодушного к своей участи Йестина отправили в замок, а Сюзанну, уже неподвластную никаким карам бренного мира, - домой, в лоно поредевшего семейства, которому скоро предстояло проводить на кладбище представительниц сразу трех поколений. Вместе со всеми ехал ошалевший от пережитого Уолтер Аурифабер, он крепко прижал к себе узел с найденным богатством и только недоуменно морщился, когда его взгляд падал на тело Сюзанны. Уолтера раздирали противоречивые чувства, он сам не знал, радоваться ли ему своим вновь обретенным сокровищам или оплакивать дочь. Ведь как-никак, именно дочь ограбила его да еще и осрамила перед всеми напоследок; с ее смертью он потерял лишь толковую домоправительницу, но в доме уже появилась другая женщина, которая могла ее заменить. Даниэль наконец-то повзрослел и начал всерьез заниматься своим ремеслом, так что, работая на пару, они могут обойтись впредь без подмастерья. Словом, какие бы сомнения ни боролись в душе мастера Аурифабера, скоро они должны были разрешиться самым удовлетворительным образом. Что же касается благополучно спасенных любовников, которые от счастья не могли вымолвить ни слова и только держались за руки, не сводя друг с друга глаз, то эту заботу взял на себя Кадфаэль. Зная щепетильность приора Роберта и строгость аббата Радульфуса, который требовал неукоснительного соблюдения монастырских порядков и правил, брат Кадфаэль во имя соблюдения приличий шепнул несколько слов на ушко Хью Берингару, чтобы заручиться через него сочувственной помощью его супруги. Элин с радостью согласилась приютить под своим крылышком Раннильт и взяла на себя заботы о ее приданом, пообещав учить и наставлять молодую невесту во всем, что касается подготовки к свадьбе. Элин также задумала немножко подкормить свою подопечную, чтобы у нее округлились щечки и появился румянец, и тогда ее красота, никем прежде не замечаемая и не признанная, ярко засияет перед всем светом. |
| the living and the dead alike into Shrewsbury in the radiant, slanting light of morning, Iestyn, mute now and indifferent to his fate, to a lodging in the castle; Susanna, safe from any penalty in this world, to the depeopled household from which three generations together would shortly be carried to the grave. Walter Aurifaber followed dazedly, hugging his recovered wealth, and regarding his daughter’s body with a faint frown of bewilderment, as though, tugged between his loss and his gain, he could not yet determine what he should be feeling. For after all, she had robbed him and vilified him at the end, and if he had been deprived of a competent housekeeper, that was his sole serious loss, and there was another woman at home now to take her place. And with Daniel surely maturing and taking a pride in his own craftsmanship, he might very well manage without having to pay a journeyman. Whatever conflict disrupted Walter would soon be resolved in favour of satisfaction. As for the two delivered lovers, bereft of words, unable to unlock eyes or hands, Cadfael took them in charge and, mindful of the proprieties, of Prior Robert’s chaste disapproval and Abbot Radulfus’ shrewd regard for the ordered peace of the rule, thought well to speak a word in Hugh’s ear and enlist the ready sympathy of Hugh’s lady. Aline welcomed Rannilt into her care with delight, and undertook to provide and instruct her in everything a bride should possess and know, to feed her plump and rosy, and coax into full light those beauties in her which hitherto had gone veiled and unregarded. “For if you intend to take her away with you,” said Cadfael, propelling the half-reluctant Liliwin back over the bridge towards the abbey gatehouse, “you’d best marry her here, where there’ll be shame-faced folk enough anxious to set you up with small favours, to pay for their misuse of you earlier. No need to despise the gifts of this world when they come honestly. And you’ll be doing the givers a kindness, they’ll have made their peace with their consciences. You come back to us, and don’t grudge a week’s waiting to make ready for your marriage. You could hardly bring your girl back to share your bed in the porch.” Or behind an altar, he thought but did not say. “She’ll be safe there with Hugh’s lady, and come to you with every man’s goodwill.” Cadfael was right. Shrewsbury had a bad conscience about Liliwin, as soon as word of the scandalous truth was being passed round over market-stalls and shop counters and traded along the streets. All those who had been too hasty in hunting him took care to proffer small favours by way of redress. The provost, who had taken no part, noted the sad state of the young man’s only pair of shoes, and set an example by making him a fine new pair in which to resume his travels. Other members of the guild merchant took the hint. The tailors combined to clothe him decently. He bade fair to emerge better provided than ever before in his life. | - Если ты намерен забрать ее с собой, - говорил Кадфаэль, твердой рукой направляя немного упирающегося Лиливина через мост в сторону аббатства, вам лучше всего тут и обвенчаться, потому что в здешних краях найдется немало людей, которым сейчас стыдно перед тобой за свое прошлое поведение и которые горят желанием загладить свою вину маленькими подарками. Тебе нечего стыдиться благодеяний, которые идут от чистого сердца. Приняв их, ты только утешишь дарителей, которым нужно чем-нибудь успокоить свою совесть. А покуда идут приготовления к свадьбе, ты уж как-нибудь потерпи у нас еще с недельку. Ты ведь и сам понимаешь, что не можешь поселить невесту у себя в притворе церкви. - "Или за стеной алтаря", - добавил он мысленно, не договаривая вслух. - У госпожи Берингар ей будет хорошо и спокойно, и скоро она, ко всеобщему удовольствию, станет твоей женой. Кадфаэль оказался прав. В отношении Лиливина у населения Шрусбери была нечиста совесть, и она мучила их укорами с тех пор, как молва собрала на рынке и в лавках, а затем разнесла по всему городу невероятную правду. Все, кто раньше опрометчиво присоединились к его гонителям, теперь бросились заглаживать свою вину маленькими подарками. Провост, который не участвовал в погоне, обратил внимание на плачевный вид его башмаков и подал добрый пример, заказав для него новую пару, чтобы Лиливину было в чем пуститься в дорогу. Другие члены купеческой гильдии подхватили его почин. Портные справили в складчину хорошую одежду. Похоже было на то, что Лиливин будет одет с ног до головы, и притом так хорошо, как еще никогда не бывало в его жизни. |
отрывок случайной книги
(Питерс Эллис, "Воробей под святой кровлей (Хроники брата Кадфаэля - 7)")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |