|
[Alpha]
|
parallel languages reading service available in mobile learn English, while reading favorite books 1500 books in our base at the moment all texts are presented for educational purposes (learning foreign languages) |
full version |
|
 give us a feedback!
|
| So I left Benicia , where John Barleycorn had nearly got me, and ranged wider afield in pursuit of the whisper from the back of life to come and find. And wherever I ranged, the way lay along alcohol-drenched roads. Men still congregated in saloons. They were the poor-man's clubs, and they were the only clubs to which I had access. I could get acquainted in saloons. I could go into a saloon and talk with any man. In the strange towns and cities I wandered through, the only place for me to go was the saloon. I was no longer a stranger in any town the moment I had entered a saloon. | И вот я простился с Бенишией, где Джон — Ячменное Зерно едва не прикончил меня, и, подчиняясь внутреннему зову, отправился далее на поиски нового. Но где бы я ни скитался, дорога всегда приводила в кабак. Кабак был клубом бедняков, и только туда мне был открыт доступ. Там можно было заводить знакомства. Там можно было подойти к стойке и заговорить с первым встречным. Куда еще решился бы я зайти в чужом городе во время странствий? Зато, переступив порог кабака, я уже не чувствовал себя одиноким. |
| And right here let me break in with experiences no later than last year. I harnessed four horses to a light trap, took Charmian along, and drove for three months and a half over the wildest mountain parts of California and Oregon . Each morning I did my regular day's work of writing fiction. That completed, I drove on through the middle of the day and the afternoon to the next stop. But the irregularity of occurrence of stopping-places, coupled with widely varying road conditions, made it necessary to plan, the day before, each day's drive and my work. I must know when I was to start driving in order to start writing in time to finish my day's output. Thus, on occasion, when the drive was to be long, I would be up and at my writing by five in the morning. On easier driving days I might not start writing till nine o'clock. | Позвольте мне сделать отступление, уже касающееся наших Дней. В прошлом году я запряг в шарабан четверку лошадей и вместе с Чармиан отправился на три с половиной месяца путешествовать по глухим горным районам Калифорнии и Орегона Каждое утро я садился писать свой роман, а когда кончал ежедневную порцию, мы ехали дальше и к вечеру делали остановку на новом месте. Гостиницы попадались не часто, дорожные условия бывали самые различные, и мне всегда приходилось накануне планировать маршрут, помня в первую очередь о своей работе. Надо было и норму выполнить, и выехать вовремя. Иной раз, в предвидении долгого пути, я вставал в пять часов утра и сразу принимался за дело. Когда же до следующего пункта было близко, я мог сесть писать и позже скажем, часов в девять. |
| But how to plan? As soon as I arrived in a town, and put the horses up, on the way from the stable to the hotel I dropped into the saloons. First thing, a drinkoh, I wanted the drink, but also it must not be forgotten that, because of wanting to know things, it was in this very way I had learned to want a drink. Well, the first thing, a drink. "Have something yourself," to the barkeeper. And then, as we drink, my opening query about roads and stopping-places on ahead. | Но сам маршрут, как его планировать? Приехав в любой городок, я ставил лошадей на конюшню и оттуда, не заходя еще в гостиницу, спешил в пивную. Прежде всего выпить — этого хотелось ужасно, но была и деловая причина: получить информацию. Итак, со стаканом в руке я обращаюсь к бармену с привычной фразой: "И себе налейте, пожалуйста!" Мы пьем, и я приступаю к расспросам: в каком состоянии дороги и где можно остановиться? |
| "Let me see," the barkeeper will say, "there's the road across Tarwater Divide. That used to be good. I was over it three years ago. But it was blocked this spring. Say, I'll tell you what. I'll ask Jerry" And the barkeeper turns and addresses some man sitting at a table or leaning against the bar farther along, and who may be Jerry, or Tom, or Bill. "Say, Jerry, how about the Tarwater road? You was down to Wilkins last week." | — Дайте-ка подумать, — скажет, бывало, бармен, — через Таруотерский водораздел проходит дорога. Прежде она была в хорошем состоянии. Я ездил по ней три года назад. Вот только весной ее завалило. Лучше, пожалуй, спросить Джерри. Эй, Джерри (или Том, или Билл), — крикнет он человеку на другом конце стойки, — как там Таруотерская дорога? Ты по ней ездил на той неделе в Вилкинс. |
| And while Bill or Jerry or Tom is beginning to unlimber his thinking and speaking apparatus, I suggest that he join us in the drink. Then discussions arise about the advisability of this road or that, what the best stopping-places may be, what running time I may expect to make, where the best trout streams are, and so forth, in which other men join, and which are punctuated with more drinks. | И покуда тугодум Джерри, Билл или Том собирается облечь свои мысли в неуклюжую речь, я приглашаю его присоединиться к нам. Начинается обсуждение достоинств той или иной дороги и гостиницы, и за сколько часов я доеду, и где лучшие места для ловли форели. В дискуссию включаются еще какие-то люди — новый повод для выпивки. |
| Two or three more saloons, and I accumulate a warm jingle and come pretty close to knowing everybody in town, all about the town, and a fair deal about the surrounding country. I know the lawyers, editors, business men, local politicians, and the visiting ranchers, hunters, and miners, so that by evening, when Charmian and I stroll down the main street and back, she is astounded by the number of my acquaintances in that totally strange town. | Еще два-три питейных заведения, и, легонько захмелев, я уже знаю почти всех здешних жителей и все, касающееся городка и окрестностей. Я успел познакомиться с местными адвокатами, редакторами газет, политическими деятелями, с приезжими фермерами, охотниками и шахтерами, и вечером, когда мы с Чармиан выходим прогуляться по главной улице, она не может понять, откуда у меня в совершенно чужом городе так много знакомых. |
| And thus is demonstrated a service John Barleycorn renders, a service by which he increases his power over men. And over the world, wherever I have gone, during all the years, it has been the same. It may be a cabaret in the Latin Quarter, a cafe in some obscure Italian village, a boozing ken in sailor-town, and it may be up at the club over Scotch and soda; but always it will be where John Barleycorn makes fellowship that I get immediately in touch, and meet, and know. And in the good days coming, when John Barleycorn will have been banished out of existence along with the other barbarisms, some other institution than the saloon will have to obtain, some other congregating place of men where strange men and stranger men may get in touch, and meet, and know. | Вот какую помощь оказывает Джон — Ячменное Зерно, приобретая благодаря этому еще большую власть над людьми. И сколько я ни ездил по свету, я везде наблюдал то же самое. И кабаре в Латинском квартале, и кофейня в глухой итальянской деревушке, и портовый кабачок в приморском городе, и фешенебельный клуб, где пьют виски с содовой, — все они властью Ячменного Зерна сближают людей. В будущем, когда жизнь станет лучше и Джон Ячменное Зерно прекратит существование наряду с другими атрибутами варварства, надо будет подумать о создании новых учреждений вместо кабаков, где люди смогут собираться, знакомиться, находить друг друга и узнавать то, что им нужно. |
| But to return to my narrative. When I turned my back on Benicia , my way led through saloons. I had developed no moral theories against drinking, and I disliked as much as ever the taste of the stuff. But I had grown respectfully suspicious of John Barleycorn. I could not forget that trick he had played on meon me who did not want to die. So I continued to drink, and to keep a sharp eye on John Barleycorn, resolved to resist all future suggestions of self-destruction. | Но вернусь к прерванному рассказу. После Бенишии мой путь снова лежал через кабаки. Моральных преград я не ощущал, но вкус алкоголя был мне по-прежнему противен. Вместе с тем при всем почтении к Джону — Ячменное Зерно я стал относиться к нему настороженно: ведь он сыграл со мной злую шутку, потащив топиться, когда я вовсе не хотел умирать. Я пил, но помнил о нем, твердо намереваясь дать ему решительный отпор, если он опять начнет подбивать меня на самоубийство. |
| In strange towns I made immediate acquaintances in the saloons. When I hoboed, and hadn't the price of a bed, a saloon was the only place that would receive me and give me a chair by the fire. I could go into a saloon and wash up, brush my clothes, and comb my hair. And saloons were always so damnably convenient. They were everywhere in my western country. | Итак, что ни город, то кабак и новые знакомства. Если мне нечем бывало заплатить за койку, я знал, что в кабаке-то уж, во всяком случае, смогу приставить стул к жарко натопленной печке В кабаке можно было умыться, причесаться, почистить платье. Это были удивительно удобные заведения, и у нас на Западе они встречались на каждом шагу. Никуда, ни в чей незнакомый дом я бы так легко не вошел. |
| I couldn't go into the dwellings of strangers that way. Their doors were not open to me; no seats were there for me by their fires. Also, churches and preachers I had never known. And from what I didn't know I was not attracted toward them. Besides, there was no glamour about them, no haze of romance, no promise of adventure. They were the sort with whom things never happened. They lived and remained always in the one place, creatures of order and system, narrow, limited, restrained. They were without greatness, without imagination, without camaraderie. It was the good fellows, easy and genial, daring, and, on occasion, mad, that I wanted to knowthe fellows, generous-hearted and handed, and not rabbit-hearted. | Никто не раскрывал предо мной дверей, не приглашал погреться у огня. Церкви я не знал. Священники были мне чужды, и я даже не стремился к знакомству с ними. Какая бесцветная у них жизнь, думал я, никаких ярких событий, интересных лереживаний. В моих глазах священники принадлежали к тому роду людей, которые живут под колпаком: ни шагу с насиженного места, узкие, ограниченные, напичканные предрассудками, рабы системы и порядка. Ни темперамента, ни фантазии, ни чувства товарищества. А мне хотелось, чтобы моими друзьями были хорошие люди — добрые, приветливые, щедрые и великодушные, полные пусть даже безрассудной отваги, но только не заячьи душонки. |
| And here is another complaint I bring against John Barleycorn. It is these good fellows that he getsthe fellows with the fire and the go in them, who have bigness, and warmness, and the best of the human weaknesses. And John Barleycorn puts out the fire, and soddens the agility, and, when he does not more immediately kill them or make maniacs of them, he coarsens and grossens them, twists and malforms them out of the original goodness and fineness of their natures. | Кстати, именно хороших людей с кипучим темпераментом, готовых на риск, благородных, отзывчивых, обладающих самыми милыми человеческими слабостями, и ловит в свои сети Джон — Ячменное Зерно. Прибавим и это к перечню обвинений: он гасит пламя души, топит в вине живость ума, и если не губит разом своих жертв и не лишает рассудка, то так или иначе калечит их, ожесточает сердца, вытравляя все благородное, что было заложено в них природой. |
| Oh!and I speak out of later knowledgeHeaven forefend me from the most of the average run of male humans who are not good fellows, the ones cold of heart and cold of head who don't smoke, drink, or swear, or do much of anything else that is brase, and resentful, and stinging, because in their feeble fibres there has never been the stir and prod of life to well over its boundaries and be devilish and daring. One doesn't meet these in saloons, nor rallying to lost causes, nor flaming on the adventure-paths, nor loving as God's own mad lovers. They are too busy keeping their feet dry, conserving their heart-beats, and making unlovely life-successes of their spirit-mediocrity. | И все-таки скажу по опыту зрелых лет, избави меня. Бог от того большинства обыкновенных людей, которых нельзя назвать хорошими, ибо от них веет холодом, которые не курят, не пьют, не употребляют бранных слов, но зато ничего не осудят, никогда не совершат смелого поступка. Это все малодушные людишки, глушащие в себе зов жизни, не осмеливающиеся рвать паутину быта. Вы их не встретите в кабаке, но не увидите и на баррикадах. Их не влекут неведомые дали, они не способны самозабвенно полюбить. У них свои заботы: не промочить ноги, не утомить сердце, не упустить возможности добиться маленького обывательского успеха при своих незначительных талантах. |
| And so I draw the indictment home to John Barleycorn. It is just those, the good fellows, the worth while, the fellows with the weakness of too much strength, too much spirit, too much fire and flame of fine devilishness, that he solicits and ruins. Of course, he ruins weaklings; but with them, the worst we breed, I am not here concerned. My concern is that it is so much of the best we breed whom John Barleycorn destroys. And the reason why these best are destroyed is because John Barleycorn stands on every highway and byway, accessible, law-protected, saluted by the policeman on the beat, speaking to them, leading them by the hand to the places where the good fellows and daring ones forgather and drink deep. With John Barleycorn out of the way, these daring ones would still be born, and they would do things instead of perishing. | Итак, на скамье подсудимых Джон — Ячменное Зерно! Сколь ко хороших, ценный людей, чьи недостатки проистекают от их достоинств — от чрезмерной силы, от чрезмерной храбрости, от душевного огня и благородной отваги, Джон — Ячменное Зерно захватывает и уничтожает. Конечно, он уничтожает и безвольных, но я говорю сейчас не о таких. Я говорю о ценнейшем чело веческом материале, который он беспощадно сжигает. И все это происходит оттого, что Джон — Ячменное Зерно торчит на каждой улице, на каждом перекрестке. Он всегда доступен, находится под охраной закона, ему отдает честь постовой полисмен, не мешая ему зазывать прохожих и тащить в те места, где собираются славные, смелые люди и пьют мертвую. Если бы Ячменное Зерно убрали с дороги, смелых людей рождалось бы не меньше, но они не губили бы себя, а жили с пользой. |
| Always I encountered the camaraderie of drink. I might be walking down the track to the water-tank to lie in wait for a passing freight-train, when I would chance upon a bunch of "alki-stiffs." An alki-stiff is a tramp who drinks druggist's alcohol. Immediately, with greeting and salutation, I am taken into the fellowship. The alcohol, shrewdly blended with water, is handed to me, and soon I am caught up in the revelry, with maggots crawling in my brain and John Barleycorn whispering to me that life is big, and that we are all brave and finefree spirits sprawling like careless gods upon the turf and telling the two-by-four, cut-and-dried, conventional world to go hang. | Я всегда замечал, что пьяницам свойственно чувство товарищества. Бывало, бредешь по шпалам к водокачке — дождаться там товарного поезда — и вдруг наткнешься на компанию «алки» (так называются бродяги, пьющие аптечный спирт). Они громко и весело приветствуют незнакомца, подзывают и предлагают выпить с ними спирт, умело разбавленный водой. И вот я сажусь с ними бражничать; скоро в голове у меня шумит, и Джон — Ячменное Зерно нашептывает мне, что жизнь прекрасна и все мы здесь люди смелые и славные, а главное — свободные, как ветер, хотим — валяемся на земле, хотим — нет, и готовы плевать на все человечество, погрязшее в тесном, затхлом житейском болоте. |
| CHAPTER XIV | ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ |
| Back in Oakland from my wanderings, I returned to the water-front and renewed my comradeship with Nelson, who was now on shore all the time and living more madly than before. I, too, spent my time on shore with him, only occasionally going for cruises of several days on the bay to help out on short-handed scow-schooners. | Вернувшись в Окленд после моих странствий, я снова попал в порт и возобновил дружбу с Нельсоном, который теперь постоянно околачивался на берегу и вел еще более разгульный образ жизни, чем раньше, плавая со мной. Я проводил с ним все время, кроме тех редких случаев, когда меня брали ненадолго на какуюнибудь шхуну, где не хватало рук. |
| The result was that I was no longer reinvigorated by periods of open-air abstinence and healthy toil. I drank every day, and whenever opportunity offered I drank to excess; for I still laboured under the misconception that the secret of John Barleycorn lay in drinking to bestiality and unconsciousness. I became pretty thoroughly alcohol-soaked during this period. I practically lived in saloons; became a bar-room loafer, and worse. | Таким образом, я лишился тех полезных для здоровья дней, когда занимался физическим трудом на свежем воздухе и не касался спиртного. Теперь я пил ежедневно, не зная меры, — еще не изжил превратного представления, будто вся прелесть Ячменного Зерна заключается в том, чтобы доводить себя до бесчувствия, до скотского состояния. Словно пропитанный алкоголем, я почти не вылезал из питейных заведений, стал кабацким завсегдатаем, если не хуже. |
| And right here was John Barleycorn getting me in a more insidious though no less deadly way than when he nearly sent me out with the tide. I had a few months still to run before I was seventeen; I scorned the thought of a steady job at anything; I felt myself a pretty tough individual in a group of pretty tough men; and I drank because these men drank and because I had to make good with them. I had never had a real boyhood, and in this, my precocious manhood, I was very hard and woefully wise. Though I had never known girl's love even, I had crawled through such depths that I was convinced absolutely that I knew the last word about love and life. And it wasn't a pretty knowledge. Without being pessimistic, I was quite satisfied that life was a rather cheap and ordinary affair. | Теперь Джон — Ячменное Зерно опутывал меня хитрее и коварнее, чем в тот раз, когда увлек топиться в море. Мне было неполных семнадцать лет, я относился с презрением ко всякой постоянной работе и, считая себя не хуже других головорезов, пил вовсю, чтобы не отстать от них. Я не знал детства — слишком рано созрев, был не по годам умудрен житейским опытом и циничен. Судьба еще не подарила мне девичьей любви, но уже протащила сквозь огонь и воду, и я был уверен, что школу жизни и любви прошел с начала и до конца. И эта наука не была мне полезна: отнюдь не пессимист по натуре, я проникся убеждением, что жизнь — дрянная и скучная штука. |
| You see, John Barleycorn was blunting me. The old stings and prods of the spirit were no longer sharp. Curiosity was leaving me. What did it matter what lay on the other side of the world? Men and women, without doubt, very much like the men and women I knew; marrying and giving in marriage and all the petty run of petty human concerns; and drinks, too. But the other side of the world was a long way to go for a drink. I had but to step to the corner and get all I wanted at Joe Vigy's. Johnny Heinhold still ran the Last Chance. And there were saloons on all the corners and between the corners. | Понимаете, Джон — Ячменное Зерно притуплял мои чувства, отбивал охоту к приключениям, любопытство к жизни. Не все ли мне равно, что находится на другой стороне планеты? И там небось мужчины и женщины, такие же, как у нас, женятся, выходят замуж, тянут лямку, утопая в мелочных заботах, и пьют, конечно, горькую! Не ехать же ради выпивки на край света! Куда проще пойти на угол к Джо Виги — там все к твоим услугам! Или в "Последний шанс" Джонни Хейнхолда. Да и других пивных тьма-тьмущая! |
| The whispers from the back of life were growing dim as my mind and body soddened. The old unrest was drowsy. I might as well rot and die here in Oakland as anywhere else. And I should have so rotted and died, and not in very long order either, at the pace John Barleycorn was leading me, had the matter depended wholly on him. I was learning what it was to have no appetite. I was learning what it was to get up shaky in the morning, with a stomach that quivered, with fingers touched with palsy, and to know the drinker's need for a stiff glass of whisky neat in order to brace up. (Oh! John Barleycorn is a wizard dopester. Brain and body, scorched and jangled and poisoned, return to be tuned up by the very poison that caused the damage.) | Чем сильнее пропитывал алкоголь живую ткань моего тела и мозга, тем глуше становился зов жизни. Равнодушие гасило былые беспокойные стремления. Гнить заживо и помереть можно и в Окленде, для этого не надо тащиться за тридевять земель! И если бы я дал полную волю Джону — Ячменное Зерно, то он живо управился бы со мной. Я стал забывать о том, что такое аппетит, зато хорошо знал уже другое ощущение, когда утром встаешь и тебя шатает, нутро сводит, руки трясутся, и ты весь одержим одним желанием: опохмелиться стаканом крепкого виски (о, Джон — Ячменное Зерно умеет закрутить! Тело и мозг, обожженные, оглушенные и отравленные, ждут, что их спасет тот самый яд, который их едва не прикончил!). |
random book preview
(London Jack, "John Barleycorn")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |