|
[Alpha]
|
parallel languages reading service available in mobile learn English, while reading favorite books 1500 books in our base at the moment all texts are presented for educational purposes (learning foreign languages) |
full version |
|
 give us a feedback!
|
| For sport. This Son of Man, this woman's child, is a coward, to tell the truth. Away onto the flat he steers his toboggan and he's out of earshot. Now, at the latest, the woman ought to turn back. Up ahead there is only some character on a cross, magnificently out-suffering all who have ever suffered since. Given this beautiful view it's hard to decide if we should have this moment last forever, and forgo the rest of the time that we're entitled to. Photographs often record this dilemma; but afterwards we're glad we're still alive and can look at the photos. It's not as if we could send in that remainder of time and receive a free gift in return. Still, we always want things to be beginning and never ending. Out into Nature go the people, hoping to return with an impression which their weary feet have made on the earth. Even the children want only to exist. As quickly as possible. On the slope with the ski lift. The moment they've tumbled out of the car. And we take a deep and innocent breath. | С нашего места мы видим совсем маленькую фигурку женщины в конце ее пути. Солнце уже опустилось очень низко. Оно неловко склоняется в сторону отвесных скал. Сердечко ее ребенка бьется где-то в другом месте, бьется во имя спорта. Сын этой женщины, дитя человеческое, по правде говоря, очень труслив. Он старается выбирать спуск поположе, и его криков уже давно не слышно. Уж теперь-то женщине пора бы повернуть назад, ведь там, впереди, остался только Он, тот, кто висит на кресте, — висит, являя страдание, оставляющее в тени всякую прочую муку. Имея перед глазами этот прекрасный вид, не знаешь толком, стоит ли бесконечно продлевать мгновение и ради него отказаться от оставшегося времени, которое тебе еще предстоит. Фотографии часто пробуждают в нас такое впечатление, зато потом мы очень рады, что еще живем и можем эти фотографии рассматривать. Дело обстоит не так, будто мы можем отправить по почте время, нам еще оставшееся, и получить за это рекламный подарок. И все же все начинается сначала и не кончается никогда. Люди идут на поля и хотят захватить с собой впечатление, которое их усталые ноги получили, бродя по земле. Даже дети не желают ничего иного, кроме как просто существовать и по возможности быстро оказаться на склоне, едва они выскочили из кресла подъемника. Мы переводим невинное дыхание. |
| This woman's child still can't see further than the end of his nose. His parents have to do that, they even have to clean the nose, and they offer prayers unto heaven that their offspring will beat everyone else's by a nose. Wetly, he sometimes offers his mother his mouth, his face half free of its halter, the horse collar of the violin already off. And as for his father. In the hotel bars of the county town he talks of his wife's body as he might talk of the founding of an association sponsored by his factory, though soon he'll be relegated to a lower division. The words that come from Father's lips have a pungent odour. You wouldn't find them in a book. To leave a living human being dog-eared and tattered like that and not even read her! Centuries will come and centuries will go and still this Man will bounce back. Jesus: you can't keep a good man down. | Ребенок этой женщины еще не способен видеть дальше своего носа. Его родителям приходится делать это за него, им даже приходится прочищать ему нос. И они молятся о том, чтобы их ребенок утер нос всем остальным. Иногда он, с глазами на мокром месте, еще тянется губами к матери, вполоборота отвернув лицо, уже освобожденный от сбруи своей скрипки. А что же его отец? В барах гостиниц окружного города он разглагольствует о теле своей жены как о создании какого-нибудь общества, спонсором которого выступает его фабрика, хотя он скоро будет вынужден покинуть рациональную лигу. С губ отца слетают резко пахнущие слова, которых не отыщешь ни в одной книге. Вовсе не годится так замусоливать живого человека, а потом вовсе даже и не читать его! Время ничего не может поделать с таким вот мужчиной, он вновь и вновь заявляет о себе. Господи Иисусе, его ведь не прихлопнешь как муху! |
| This morning the woman was in a waking dream, a waiting dream, at the house, aimless, waiting for her husband, waiting on her husband, orange juice or grapefruit juice? So that he would catch her scent. Lick her off. Angrily, on the wing, he points at the jam. For it is written that she shall wait for him till evening when he cometh to bed down in her lap. Every day he uses his appliance as he has done for many a year. And what an impressive score he's run up. Men like scoring, one way or another. They're born with a target in their breast, their fathers send them over the hills and far away, just to shoot at other men's targets. | Ранним утром женщина растерянно бродила в своем сне наяву, в собственном доме, где ожидала мужа, чтобы он взял ее след и распустил по ней слюни. Какой сок он будет пить — апельсиновый или грейпфрутовый? Он раздраженно тычет пальцем в варенье. Предполагается, что она до вечера ждет, пока он явится, чтобы приземлиться в ней вперед головой. Он использует особую технику, много лет подряд, и на этот раз у них все получилось великолепно, не так ли? Пусть кто-нибудь попытается угодить в цель так же ловко, как он. Мужчины уже рождаются с прицелом в груди, и отцы отправляют их в дальние края для того, чтобы там мужчины стреляли в других людей. |
| The ice is thick on the ground. The grit lies scattered carelessly as if someone had emptied his pockets. The municipal authorities grit the roads so that vehicles don't break their tyres. The pavements for people aren't gritted. The idleness of the unemployed is a burden on the budget, but as they idle by they do not burden the mow. Their fate is in the hands of someone who already has his hands full with a wine glass and plateful from the simple buffet of cold cuts. The politicians have to wear their big and bursting hearts on their tongues. The woman gets a firm footing on the verge. Here, the law of the catalytic converter rules: unless money is thrown at it, the environment won't react to us ambitious wanderers. And even the wood would have to die. Open the window and let feeling in! Then Woman will show" that disease afflicts the Man's world. | Земля сильно обледенела. Усталый гравий рассыпан по плитам, словно кто-то что-то потерял в этом климате. Община распорядилась посыпать дороги гравием, чтобы автомобили не повредили себе шины. Человеческие пути не посыпаны ничем. Беззаботная прогулка безработных с их легкой походкой лежит грузом на бюджете, но не давит на снег. И кто-то, чьи руки уже заняты бокалами с вином и переполненными тарелками с холодными закусками, распоряжается их судьбами. Политикам тоже приходится держать свои плещущие через край сердца нараспашку. Женщина ступает по обочине. Тут действует закон катализатора: если не добавить денег, окружающая среда не отреагирует на нас, честолюбивых путников. И даже лес обречен на смерть. Распахните окна и впустите свои чувства! Женщина покажет вам, чем болен мир мужчин. |
| Flailing helplessly, Gerti stands on the ice. Offering herself. Her dressing-gown flapping about her. She claws at thin air. Crows caw. Her limbs fling forward as if she had sown a whirlwind and couldn't grasp the soughing and blowing on Mother's Day or the slurping of the Man at her trough when he appears below the table to lick the cream from her bowl. Woman is forever earthbound, they compare her with the earth, so she will open up and receive the Man's member. Perhaps lie down in the snow for a while? You wouldn't believe how many pairs of shoes this woman has at home! And who is it that's always egging her on to buy more clothes? For the Direktor, people count simply because they're people and can be used or else can be made into consumers who use things. That is how the unemployed of the area are addressed, who are in line to be eaten up by the factory when all they want is something to eat themselves. For the Direktor, they count doubly if they can sing for their supper. Or play the accordion or fool. Time passes, but we want it to say something to us. Not a moment of peace and quiet. The stereo drones eternal: listen, if patience and not the violin is what you play, what you have, oh sainted ones! The room is uplifted, a ray of light falls upon us, the beatitudes of sport and leisure cost the earth, and on the operating tables we re-enter the peaceable kingdom, resurrected, whole again. 5 | Беспомощно загребая руками, Герти стоит на льду, выставляя себя напоказ. Полы халата развеваются на ветру. Она хватается за воздух. Каркают вороны. Она выбрасывает руки вперед, словно посеяла бурю и не в состоянии постичь ветер, который поднимается вокруг нее в День матери или у водопоя ее плоти, когда губы мужа ныряют под скатерть, чтобы полакомиться вволю. Женщина всегда следует за матерью-землей, с которой ее часто сравнивают, следует, чтобы раскрыться и поглотить мужское естество. Может, прилечь ненадолго прямо в снег? Вы не поверите, сколько пар обуви осталось у этой женщины дома! Кто постоянно вдохновляет ее покупать все новые платья? Господин директор считает за людей тех, кого можно потреблять или сделать потребителями. Так здесь разговаривают с людьми, лишенными работы, с теми, кем питается фабрика и кто сам тоже хочет есть. Директор вдвойне дорожит ими, если они играют на музыкальных инструментах и могут петь хотя бы вполглотки. Струятся струны, тянет меха гармошка. Время проходит, но оно должно говорить с нами. Ни минуты покоя. Стереоустановка ведет свою нескончаемую песню, извольте слушать, если у вас есть терпение, но нет скрипки! Стены комнаты вздымаются, отблеск света пробивается к нам наружу, расходы на спорт и отдых растут до небес, и людей снова приводят в нужную кондицию на операционных столах. |
| THE SUPERMARKETS ARE bursting with captivating goods, people are their captives. On Saturday the Man is* supposed to be a partner, helping take in the catch in the nets. The fishermen sing. It is a simple tune and by now the Man has managed to learn it. Without saying a word he stands among the women who are counting their loose change and fighting starvation. How are two human beings supposed to become one if humankind cannot even join hands in a chain for peace? The woman is accompanied, the packages and bags are carried, no fuss, no noise. The Direktor is expensively showy in public, taking up the space that is other people's, checking to see what they're buying, though that is really a matter for his housekeeper. He is a god, scurrying to and fro among his creatures, who are less than children and collapse beneath temptations vaster than the ocean. He looks in other people's baskets and down cleavages, where undesirable colds are revealed and hot desires are concealed by neck-scarves. The houses tend to be cold and damp, so close to the stream. His wife's hand is rummaging among dead cellophane-wrapped creatures in the freezer, and when he looks at her, the paltriness of her meat, her fine clothes, he is beset by terrible impatience to let her partake of his own ample meat, his dong, his wonderful shlong. He wants to see it stir at the feeble touch of her fingers like a creature roused by the sun. He wants to see that little animal of his awake at the touch of her varnished talons and bed down again to sleep inside the woman. She'd better make an effort, in her silk blouse, so that he doesn't always have to do all the troublesome work himself, manhandling her breasts out and placing them on the plate of his hands. Why can't she serve herself up, be a little obliging, so he doesn't have to waste half an hour picking the fruit from the tree first. In vain. He pauses before the check-out to survey the gaping emptiness of his property, before which the goods are sitting up and begging, good boy. A number of supermarket employees are dancing attendance on him, who has taken their children away, some for his factory, others because they are having to move or become alcoholics. He is their lordandmaster and even lords it over time. | 5 Из супермаркета выныривают товары, и люди вылавливают их. По субботам мужчина помогает женщине уловить товар в сети; и рыбаки затягивают песню. Этот простой способ мужчина уже изучил. Он молча обретается среди женщин, подсчитывающих мелочь в кошельке и борющихся с голодом. Каким образом два человека могут добиться подобного единства, если мы не можем даже взяться за руки, чтобы замкнуть людскую цепь на демонстрации за мир во всем мире? Женщину сопровождают, за ней несут пакеты и сумки, не топая от гнева ногами и не гнусавя гнусности. На людях директор выпячивает грудь, он теснит их в сторону и смотрит, что покупает жена, хотя это — задача хозяйки дома. Он, словно Бог, движется, возвышаясь над своими творениями, которые подобны малым детям, не способным устоять перед искушениями, безбрежными как море. Он заглядывает и в другие корзинки с товарами, в чужие декольте, из которых громко кашляют тяжелые простудные заболевания и в которых настойчивые желания укрыты шейными платками. В домах холодно и сыро, жилища стоят прямо на берегу ручья. Когда он смотрит на свою жену, рука которой трогает упакованные в прозрачную пленку мертвые тушки в морозильной камере, смотрит на ее непышную плоть, на красивую одежду, то на него нападает чудовищное нетерпение, желание немедля обрушиться на женщину всем весом собственной плоти, чтобы узреть, как его отросток воссияет от легкого прикосновения ее пальцев. Ему хочется видеть, как его славный зверек просыпается под покрытыми бледным лаком коготками, чтобы вновь уложить его на покой в ее теле. Пусть уж она в своей шелковой ночной сорочке как следует постарается! Не всегда ведь ему проделывать всю работу, выпрастывая сверху ее груди и укладывая их на свои ладони. Пусть хотя бы разок она сама подаст себя к столу, предложит самым угодливым образом, чтобы ему не пришлось прежде целых полчаса собирать плоды с ее куста. Все напрасно. У кассы он держится немного позади, разглядывая сзади зияющую пустоту своей собственности, а перед ней на ленте заискивающе пляшут товары. Вокруг него пританцовывают несколько служащих супермаркета, у которых он забрал детей, одних на фабрику, другие были вынуждены уехать или же предаются пьянству. Этому господину все по плечу! |
| The shopping bags have done what was required of them, they rustle and bustle through the hall, helped on their way by a kick from the Direktor. From time to time he tramples on the food in a temper, so that it squirts in the air. Then he tosses the woman in amongst the other goods to complete the picture, and she is allowed to breathe his air and lick his penis and anus. With a practised hand he catches her tits as they fall from her dress, they are already sagging and wilting but he gathers them into bunches like balloons with a firm grip. He seizes the woman by the nape and bends over her as if he meant to pick her up and stuff her in a sack. The furniture is glimpsed fleetingly as if it were on a flying visit. Clothes are scattered. You wouldn't say these two were exactly attached to each other, but in a moment they are well and truly attached to each other; funny, that. This particular patch has been used for grazing for years. The Direktor yanks out his product, which isn't paper, it's altogether harder, these are hard times after all. People like showing what they have hidden about them to each other as a sign that they have nothing to hide, that everything they say to their inexhaustibly flowing partners is true. They send out their members, the only messengers that always return to them. You can't say the same of money, for instance. Though it is loved more dearly than the hooves and horns of the loved one, already gnawed at by dogs. The products are produced, to the accompaniment of shrieking and thrashing, the tiny body factories grind and crunch, and the modest property, burdened down only by the happiness babbling forth from the lonely TV set, pours into a lonely pool of sleep where one can dream of bigger commodities and more expensive products. And humanity flourishes on the bank. | Мешки с покупками, соответствующие их желаниям, шуршат в прихожей, сопровождаемые пинками директора. Иногда в припадке ярости он вдруг топчет продукты ногами, так что брызги летят до потолка. Потом он швыряет жену прямо на разбросанные продукты, дополняя живописную картину женщиной, которой позволено дышать его воздухом и лизать ему пенис и задницу. Привычным движением он быстро вылавливает ее уже увядающие груди из платья и, перехватив их у самого основания, превращает в надутые шары. Он хватает женщину за воротник платья и склоняется над ней, словно хочет запихнуть ее в мешок. Мебель пролетает мимо, как во время молниеносного визита гостей. И вот одежда разбросана, где попало, и оба они увязли друг в друге сильнее, чем их привязанность друг к другу. На этом выгоне они пасутся уже много лет. Крупно вздрагивая, директор извлекает свое орудие, и штука эта у него вовсе не бумажная. Тут у нас тяжелый товар, особо востребованный в нелегкие времена. Люди любят показывать друг другу самые потаенные вещи, чтобы продемонстрировать, что им нечего скрывать, ибо то, что они говорят своим неисчерпаемо струящимся партнерам — правда. Они высылают вперед свои члены, единственных посланцев, которые всегда возвращаются назад. О деньгах такого не скажешь, хотя деньги мы любим больше, чем рога и копыта любимых, которые гложут собаки. Любовный продукт, сопровождаемый конвульсиями и стонами, выплескивается наружу, маленькие мельнички тела скрипят жерновами, и скромное достоинство, отягощенное лишь чувством счастья, производимым одиноко лопочущим телевизором, льется наружу, водосток изливается в одинокий пруд сновидения, в котором разливаются грезы о больших покупках и о дорогих продуктах. И человек расцветает на берегу. |
| The woman lies wide open, open wide, on the floor, slippy slithery eatables slopped upon her. Stock still. Only her husband is permitted to deal in her stocks and bonds. An honest broker. He falls from himself into the furnished emptiness of the room. Only his own body comes anywhere near doing justice to him. At sports, if required, he can hear himself sound and echo. The woman has to crook and angle her legs like a frog so that her husband, the examining magistrate, can look into the matter closely. A court of no appeal. She is flooded and shat full him, she has to get up and the last of her clothes fall on the floor and she fetches a sponge to clean the Man, that irreconcilable enemy of her sex, of himself and the slime that she has caused him to emit. He sticks his right forefinger up her arsehole and, tits dangling, she kneels above him and scrubs. Hair in her eyes and mouth. Perspiration on her brow. Another person's saliva at the base of her throat. The pale killer whale there before her till the friendly light dies, night comes, and the animal can begin to lash her with his tail again. | Женщина лежит на полу, распахнутая настежь, открытая всему миру, покрытая скользкими раздавленными продуктами, и ее приводят в состояние неистовства, доводят до аффекта самым эффективным способом. Распоряжается ею только муж, распоряжается ею только он один. И вот он уже вываливается из себя наружу, прямо в пустоту меблированной комнаты. Его более или менее устраивает только собственное тело, и, если он того пожелает, он может дать ему разгуляться в спортивном азарте, чтобы услышать его звуки и отзвуки. Женщина раскидывает ноги как лягушка, чтобы муж мог заглянуть в нее еще глубже, вплоть до потаенных глубин окружного уголовного суда, заглянуть и все в ней расследовать. Он обмазал ее сверху донизу, и она встает, сбрасывая с себя последние оболочки, отправляется за губкой, чтобы очистить мужа, непримиримого врага ее плоти, очистить от себя и от слизи, причиной которой явилась она сама. Указательный палец правой руки он засовывает ей в задницу, и она опускается перед ним на колени, болтая грудями, и трет что есть мочи, — волосы в глазах и во рту, пот на лбу, слюна в шейной ямочке, — трет бледного кита-убийцу, трет до тех пор, пока не проливается дружелюбный свет, не наступает ночь и это животное снова не начинает хлестать ее своим хвостом. |
| They are usually silent as they return from the supermarket. Some of them, trying out their horsepower, hurry on by, and are unforgivingly preserved in memory. The milk churns by the wayside, the atoms breathing terribly in and out of them, stand waiting for collection. The farming co-operatives are at each other's throats, all of them competing; they cannot for very long bear the scrutiny of even the smallest holder, who cannot supply much milk and who cannot even be allowed to bleed dry. The woman is cloaked in the darkness of silence. But then she laughs, laughs till it seems she will never stop, to humiliate her husband. The pedantic patriarch. Such notions, keeping such a close eye on the girl at the check-out. Like so many of the wives of the unemployed, she mustn't make even the slightest mistake. The Direktor steals up beside her, she has to enter all the items again to make sure there isn't a single one too many. It's almost the same as in his factory. Except that the people here are smaller and wear women's clothing, from out of which they look about, finding that the family fits tightly and pinches. The Direktor has been known to pinch too. They fold in their wings, and from their bodies the children shoot forth, and the fathers zap their flashing lightning into the kiddies' newly-opened eyes. Disorganized flocks of women shoppers, intent on their shopping, shove past the ones who are enchanted by the goods, trying to make it to the grave as soon as they can. Their heads rise sheer as cliffs at the special offers. There are no freebies for this lot, quite the contrary, they are relieved of a part of their earnings from the paper mill. Horrified they stare at the boss, whom they hadn't expected to see here and of whom, to be plain, they were hardly thinking at all. Often we open our doors only to be confronted with people we hadn't been expecting at all, and then we're supposed to feed them. Salted sticks and potato snacks are all we can come up with to overshadow them. | По дороге из супермаркета они обычно отмалчиваются. Некоторые из местных обгоняют их, демонстрируя лошадиные силы своих авто, и таких директор навсегда записывает в анналы. Вдоль дороги стоят молочные бидоны, овеваемые пустынным дыханием атома. Сельскохозяйственные кооперативы, подхлестываемые конкуренцией, снуют туда-сюда, чтобы не видеть мелких крестьян, дающих очень мало молока, — их даже нельзя обескровить полностью. Женщина укрыта туманом своего молчания. Иногда она вдруг, чтобы позлить мужа, начинает безудержно смеяться над его педантичными патриархальными взглядами, которыми затуманен его мозг, когда он следит за пальцами кассирши. Как и многим женам безработных мужей, кассирше ни за что нельзя ошибиться. Директор исподтишка подкрадывается к ней, и она еще раз набирает на кассовом аппарате все цифры, чтобы не дай бог не приписать лишнего, все происходит почти так же, как на его фабрике, только здесь люди размером поменьше и носят они женское платье, из которого выглядывают, поскольку одежда, в которую окутывает их семья, слишком для них узка. Они складывают крылья, и из их тел появляются дети, в едва открывшиеся глаза которых отцы мечут молнии. Дикие толпы покупательниц в приобретательском азарте протискиваются мимо тех, кто зачарованно замер перед товарами, проносятся мимо, чтобы вскорости вновь исчезнуть в своих могилах. Их головы, словно скалы, торчат в отделах дешевых распродаж. Подарки им не полагаются, как раз наоборот, их доходы, получаемые на бумажной фабрике, становятся меньше. Они с ужасом застывают перед своим начальником, встретить которого здесь никак не ожидали. О котором и думать не думали. Как часто мы открываем двери людям, которых мы совсем не ждали и которых нам приходится кормить. Соленые палочки и рыбки из теста, а также картофельные чипсы — это все, чем мы можем от них отделаться. |
| Gorges of shelving recede to the distant horizon. The bunch of people disperse. Already the last of their wishes, like the straps of sweaty vests, are slipping from their weary morning shoulders. Sisters, mothers, daughters. And the holy Direktorial couple, in perpetual repetition, are on their way back to the penal colony of sex, where they can whine for redemption to their heart's content. All that they receive in their cell, through the flaps and holes, is gruesome gruel, lukewarm, poured over their outstretched hands. Sex, like Nature, has its following. Who enjoy its products. And wear frilly lace for the purpose and the products of the cosmetics industry. Yes, and perhaps sex is the nature of humanity. I mean, it is in humanity's nature to chase after sex, until taken whole the one and the other are of equal importance. An analogy may convince you: you are what you eat. Till work pulps the human creature into a grubby heap. A melted snowman. Till, marked with the weals of his origins, he no longer even has a hole to retreat into. How long it takes, till humanity has finally been questioned and learns the truth about itself… While we're waiting, why not listen to me. These unworthy creatures are important and hospitable for just a single day, the day they marry. Only one year later they are made liable for the furniture and car. The whole family is liable for the crimes of one member if he can't keep up the payments. They even buy beds on the never-never, the beds they frolic in! Smile into the faces of strangers who lead them to their mangers. So that a stalk or so of hay wisps in the breath of sleep. Before they move on. But we, we have to get up at an ungodly hour every day. Alone and in a far-off place, we merely gaze down our narrow road, where the sweethearts we couple with are now the objects of other desires, to be used by others. They say a fire burns within women. But it's only dying embers. The shadow of afternoon falls on them in the morning when they creep from the gullet of attic bedrooms, where they have to look after a bawling child, into the maw of the mill. Go home, if you're tired! No one envies you. No one finds your beauty disarming any more. He hasn't for a long time. Rather, he strides out briskly, leaving you, and starts his car, where the dew lies fresh and glinting in the first bright highlights of sunshine. Quite unlike your matt and dull hair from which the glinting highlights have gone forever. | Ущелья магазинных полок тянутся к далекому горизонту. Толпа рассыпается, последние желания покупателей, словно лямки пропитанных потом маек, сползают с плеч, утомленных утренними заботами. Сестры, матери, дочери. А святое директорское семейство снова, в вечном повторении, отправляется в исправительную колонию своего пола, где можно молить о спасении сколько угодно. В их клетку и на их протянутые руки из клапанов и отверстий выливается лишь отвратительное, еле теплое варево. Наш пол, равно как и вся природа, существует не без стремления наслаждаться своим маленьким кругом поклонников. Наш пол дружелюбно окружают шикарные изделия текстильной и косметической промышленности. Да, и еще, половая принадлежность, возможно, и есть сама природа человека, я имею в виду, что природа человека заключается в том, чтобы гнаться за полом, пока он, человек, увиденный в целом и в его пределах, не приобретет такую же важность, как и его пол. Вы убедитесь в этом, припомнив: человек есть то, что он ест. Пока, наконец, работа не превратит его в кучу грязного тряпья, в растаявшего снеговика. Пока, наконец, у него, располосованного до крови своим происхождением, не останется даже последней норы, в которую он мог бы заползти. Да, таковы люди, пока их, наконец, не допросят и не раскроют им правду о самих себе… Послушайте меня: эти недостойные люди значимы и гостеприимны один-единственный день в жизни — на своем бракосочетании. Однако уже год спустя они напрочь прикованы к своему жилью и к своим автомашинам. Их берут в заложники, если они не в состоянии больше оплачивать проценты по кредиту. Они приобретают в рассрочку даже кровати, в которых кувыркаются! Они улыбаются лицам чужаков, ведущих их к кормушкам, чтобы под их дыханием во сне колебалась пара соломинок, прежде чем им отправиться дальше. Мы же каждый день встаем в самое невозможное время. Мы чужие здесь, и мы — далеко, мы смотрим на нашу узкую улочку, где наших милых вожделеет и использует кто-то другой. Говорят, в женщинах всегда должен пылать огонь. Однако это всего лишь остывшее пепелище, на которое уже с утра падает послеполуденная тень, когда они ползут прямо в чрево фабрики из распахнутого зева своих кроватей, где им пришлось баюкать раскричавшегося ребенка. Ступайте же домой, если вы устали! Вам никто не завидует, и ваша красота давно уже никого не обезоруживает. Наоборот, ОН удаляется от вас легким шагом, заводит свой автомобиль и направляется в ту сторону, где еще лежит роса, в первых лучах солнца вспыхивающая ярким блеском, — не то что ваши тусклые волосы. |
| The factory. My, how it deals with the unskilled folk who are pumped into it from inexhaustible sources. And how loud it is, inexhaustibly drowning the din of the stereos! A whole houseful of humanity. A factory built on the Direktor's lot. His plot. Who did it? they wonder, fetching a refreshing Coke from the dispenser. A tent of light and living creatures, where paper is manufactured. Rival firms are putting the competitive screws on, and if anyone ends up getting screwed it'll be the employees at the mill. The company that owns the factory in the adjoining federal province has far more clout and is right on a major traffic artery, the bleeders. Wood is pulped and the pulp is processed at the mill by people who've been pulped, at least that's what I've been told, and I'm glad that I, being free, can go into the silent woods in the heat of the day and spew my echo out. The armies of the irresponsible, people like me, who read their papers on the toilet, see to it that the trees disappear from the woods so that they can take the trees' places and unwrap their food from paper wrappings. Then at night people drink and worry. And when there's a dispute, the bloated and blinded multitude plunges into the depths of night. | Фабрика. Как же обращается она со своим необученным материалом, вливающимся в нее из неисчерпаемых труб? Как она заглушает любые стереоустановки несмолкаемым шумом! Дом этого человека, то есть дом директора на его участке, где решается участь семейной пары, дом этот дает нам возможность освежиться, если мы обслуживаем автомат по разливу кока-колы! Огромная палатка из света и живых существ, в которой производят бумагу. Конкуренция жестко давит на всех, кто занят на фабрике, и обстругивает их до самых тонких досок. Концерн, владеющий фабрикой, находится в соседней федеральной земле, он более мощный и расположен на более полнокровной транспортной артерии, в которую фабричный люд может истечь кровью и излить свои соки. Древесину измельчают до неузнаваемости и отправляют на целлюлозную фабрику, а потом целлюлозу отправляют на бумажную фабрику, где все то, что было измельчено до неузнаваемости, проходит обработку, — по крайней мере, так мне говорили, и я довольна тем, что я, свободный человек, в полуденный зной могу отправить свое эхо в притихший лес. Целая армия безответственных, как я, людей, читающих в уборной газеты, помогают лишить лес деревьев, чтобы присесть потом в другом месте и развернуть еду, упакованную в бумагу. А потом люди пьют по ночам и пребывают в тревоге. Подъемлет крылья раздор, и толпа, раздувшаяся и ослепленная, низвергается в ночные стремнины. |
| The factory has gone to the wood. But it has long since been pining for somewhere else, somewhere that production costs are lower. The divine hoardings that line the arterial roads set the hordes dreaming and steaming off on their toy train sets. But the points all point to nowhere. And even the Herr Direktor is in the hands of the powers that be. Gobbling public money. Opaque are the policies of the owners, whom no one knows. At five in the morning people fall asleep at traffic lights on their hundred-kilometre drive to the factory At the very last crossroads, at the very last holy red light that toys with them, they fail and are killed, failing to slam on the brakes, failing to break off their dreams of the last grand slam Saturday night. Those TV caresses, which for years have nourished their pawing and panting, they'll never see again. | Фабрика пристроилась к лесу, однако ей давно нужна другая местность, чтобы снизить себестоимость продукции. Плакаты с райскими призывами на выезде из городов завлекают людей, и они на всех парах движутся к фабрике по своим игрушечным железным дорогам. Переводят стрелки, и господин директор тоже пребывает в руце Божией, поглощая государственные дотации. Неисповедима политика владельцев, имена которых неизвестны никому. В пять утра люди, преодолевшие на пути к фабрике сотню километров, задремывают у светофора и на последнем перекрестке становятся жертвой благословенного красного света, который играет с ними в жестокую игру, ведь они позабыли снять ногу с педали газа, вообразив во сне, что еще танцуют на субботней вечеринке. Им больше никогда не увидеть изысканных движений на телеэкране, перед которым они, посапывая и похрапывая, годами получают свою жвачку. |
| And so they all cause their women to sound forth once more, that they might not hear the last trumpet at least till next pay day. The trumpet call of rumour never falls silent in this place. Those who have been dropped by the banks sit chirruping in the furrows, eating their last crumbs of bread. Behind them a wife wanting her housekeeping money and new books and exercise books for the children. All of them are dependent on the Direktor. That big kid with the mildest of tempers. Though his temper can snap round with a crash, like a sail, and then we're all in the same boat. And promptly fall out on the vast, wild side. The side we flung ourselves across to at the very last moment. Because we don't know how to strike up our thousand-voiced siren song to better effect. Even in our anger we are forgotten. But our running sore is hurting. And we run wild. 6 | Потому-то они и заставляют всех своих женщин громко звучать, чтобы по крайней мере до следующего дня зарплаты не слышать судебных фанфар. Слухи и судебные процессы в этом местечке никогда не прекращаются, и те, кого банк бросил на произвол судьбы, щебечут в бороздах и съедают последнюю крошку, а за спиной у них стоит женщина, которой нужны деньги на хозяйство, на новые учебники и на тетрадки для детей. Все они зависят от директора, от большого ребенка с добродушным нравом, который, впрочем, может с треском перемениться, как резко меняет свое положение парус, и тогда мы все оказываемся в одной лодке и быстро перелетаем через высокий и крутой борт, вываливаемся с той стороны, к которой мы в последнюю секунду прижались, потому что не умеем иначе распорядиться нашим тысячеголосым пением сирен. И в гневе нашем не избежать нам забвения, и растет в нас нарыв, и мы растем и плодимся как сорная трава. |
| THE WOMAN GROPES HER way along a fence by an old volunteer fire brigade station, failing in her confused state to find the emergency exit from her memories. There she goes, not even on a lead. The dirty washing-up waiting to be done is clean gone from her mind. Already she has ceased to hear the familiar jingling of the bells on her bridle. Speechless, she licks up like a flame, like sparks. She's left them both behind, her practical-minded husband who is a great sport and is still growing, regardless of the flames shooting from his genitals, and her child, all gut and screech like his violin playing. Let them drone and howl together. Ahead of her is only the cold tempestuous wind off the mountain. The terrain is threaded by a few paths leading into the woods. Dusk. In their cells, the housewives bleed from the brain, from the sex they all belong to. What they have bred they must now tend and rear and keep alive and cradle, in arms already laden down with hopes. | 6 Женщина, в смятении не способная найти запасной выход из своих воспоминаний, бредет вдоль забора рядом со старым сараем местной добровольной пожарной команды. Женщина сегодня без поводка. Недомытая посуда выброшена из головы. Она больше не слышит привычного позвякивания колокольчиков на своей сбруе. Она, словно языки пламени, безмолвно облизывает саму себя. Женщина покидает оживленное общество своего запатентованного и надежного мужа, с которым можно хоть лошадей красть, и он по-прежнему растет, бездумно топча языки пламени, выбивающиеся из его гениталий. Позади себя она оставляет и общество своего ребенка, запатентованного учителем музыки, оставляет общество, где оба они могут звучать и рыдать во всю мощь. Впереди один лишь холодный порывистый ветер с гор; местность вокруг испещрена узкими тропками, ведущими в лес. Опускаются сумерки. Домохозяйки, запертые в своих клетках, истекают кровью, сочащейся из мозга и из прекрасного пола, к которому они принадлежат. Им приходится ухаживать за тем, что они возделали, поддерживать жизнь своими руками, которым и так уж нелегко от избыточных несбывшихся надежд. |
| The woman moves towards the icy channel in the cleft of the valley. Awkwardly she wanders across the frozen clods. Now and then animals are revealed through an open stable door, then there is nothing. The rear quarters of the animals, pulsing craters of mud, are turned to face her. The farmer isn't exactly in a hurry to clean the shit off their hind parts. In the large livestock sheds in wealthy regions, the animals are given an electric shock through the yoke about the head if they crap at the wrong time: cattle training. Beside the cottages, wood is stacked, wretchedly snuggling up to the wall. The least you might say of Man and Beast, their common denominator as it were, is that both are tucked fast in their beggarly beds by the snow. Sparse plant life, tough leafage, is still straining for the light. Iced-over twigs play with the water. To be stranded here of all places, on this ice-tight bank where even echoes founder! Nature presupposes sheer scale: anything of a smaller size could never excite us or entice us, tempt us to buy a dirndl dress or a hunting outfit. Just like cars approaching a distant country, so we too, like stars, are nearing this unceasing landscape. We simply can't stay at home. Someone's put a country inn there, just for us, to put an end to our rambling. And Nature is put where it belongs, with a preserve for domesticated deer or a path through the woods with every tree labelled for our instruction. In no time, we know all there is to know about it. There are no mountainsides to cast us wrathfully down; quite the contrary, we gaze at the bank strewn with empty milk cartons and tin cans and we recognize the limits Nature has placed upon our consumption. In springtime all will be revealed. The sun, a pale patch in the sky, and only a handful of species remaining on earth. The air is very dry. The woman's breath freezes as it leaves her lips, and she holds a corner of her pink nylon dressing-gown to her mouth. In principle, life has ample opportunities for everyone. | Женщина движется в сторону ледяного канала, прорезающего долину. Она плетется по замерзшим колдобинам. То там, то здесь в открытых дверях хлевов она видит животных, потом — снова ничего примечательного. Она видит животных с хвоста, видит их пульсирующие кратеры. Крестьянин вовсе не спешит счистить остатки дерьма с задних ног животных. В огромных хлевах и конюшнях в более зажиточной местности коровы подвергаются наказанию за несвоевременные испражнения, получая удар электрического тока через специальный ошейник, так называемый «коровий тренер». Рядом с хижинами жалкие поленницы дров, льнущие к стенам. Самое малое, что можно сказать о человеке и о его скотине: и тех, и других укрывает мягкий снег. По-прежнему тянутся к свету редкие кустики растений, торчит жесткая трава. Обледенелые ветки плещутся в воде. Прибиться к берегу именно тут, где обрывается даже эхо, к берегу, раздавленному льдом! В природе нас привлекает величие, что-то меньшее, чем она, не возбудило бы нашего интереса и не подстегнуло бы тягу к самолюбованию настолько, что мы купили бы себе платье в народном стиле или охотничий костюм. Как автомашины к дальним краям, так и мы, словно созвездия, приближаемся к бескрайности этого ландшафта. Мы просто не в состоянии остаться дома. Трактир стелется перед нами, чтобы шаги наши обрели в нем опору и чтобы природа знала свои пределы: здесь загон для робких косуль, а там — учебная лесная тропа. И вот вокруг снова знакомые места. Скалы не сбрасывают нас в самый низ, кипя гневом, наоборот, мы смотрим на берег, засыпанный пустыми молочными бутылками и жестяными банками, и познаем пределы, которые кладет природа нашему потребительскому отношению. По весне все всплывет на поверхность. Солнце бледным пятном глядит с небосвода, а на земле сохранилось лишь малое количество видов. Воздух очень сухой. Женщина идет — дыхание застывает у нее на губах, и она прикрывает рот воротником розового нейлонового халата. В принципе, жизнь открыта для любого и каждого. |
| The wind forces a frozen cry from her lips. An involuntary and none too savage cry, a mute sound squeezed out of her lungs. Helpless as the child, a field tilled and ploughed and beaten till it's used to the treatment. She cannot take her beloved child's side against his father, because after all it was Father who filled in the order form for extras such as music or holidays. It's all behind her now. Her boisterous son is probably tearing downhill into the dusky valley at this very moment, like an upturned plastic ladybird in his plastic moulded sledge. Soon everyone will be at home. Fating. The terror of the day still pounding in their hearts. If the child doesn't have pieces of shell stuck wet behind his ears! Such filth. That children are here today and gone tomorrow, like time, is the responsibility of women, who stuff food into their own or Father's images and show where things come out again. And, wielding his sting. Father drives his sons out onto the piste, where he can be lordandmaster of the leaderless mob. | Ветер выдавливает из нее возглас. Непроизвольный, не очень дикий крик рвется из легких. Немой звук, столь же беспомощный, как инструмент ее ребенка, из которого выпиливают звуки, — впрочем, ребенок навострился уже как следует. Она не может постоять за ребенка перед отцом, ведь, в конце концов, именно отец заказывает для сына всякие удовольствия, к примеру, музыку и туристические поездки. Все это теперь осталось позади. Ее сын, должно быть, рвется навстречу далям, навстречу сумеркам, словно упавший на спину пластмассовый майский жук в пластмассовой тарелке своих санок, в которой его подают к столу с пылу и с жару. Скоро все соберутся дома и примутся за еду, еще ощущая под сердцем страхи дня, которые они сами с истошным криком выродили прямо на дощатый настил. В конце концов, остатки последа еще липнут у ребенка за ушами! Последнее дерьмо. За то, что появляются дети, а потом они куда-то уходят, как неостановимое время, несут ответственность женщины, которые набивают едой желудки своим маленьким подобиям или подобиям их отцов и показывают им, откуда можно выбраться наружу. И отец своим рогом гонит сыновей прочь, на горнолыжную трассу, где он может стать Господином тому, кто лишен руля и ветрил. |
| The fist knocks the woman senseless against the railing. She has left the last of the cottages far behind now. The children's babble told clearly of how wonderful life is if you let circumstances pull the wool over your eyes. With eyes wide open, the woman always has to go walking on other paths, she's always been squeezed from the tube of her house into the open. Quite often she's gone astray. She's lost her way a time or two and ended up at the police station. Where the officers opened their arms wide and welcomed her in, offering a place to rest. The poor folk who spend too long at the pub get a different welcome. Now Gerti is silent. Amid the elements. Which soon will lie wide open beneath the stars. The child who has been singled by Fate as her surviving next of kin is boisterously tobogganing down the tracks left by others, shooting a breeze of his own creation. Those who have some notion of what's what prefer not to cross his path, not to cross him. But Mother, impelled on her travels by his will, travails from valley to valley to buy him something. Now she is like a sleepwalker. Gone. The villagers stroke her image behind the panes and try to meet her so that she will put in a good word. The Orff courses for infants, which the little ones try hard and often to get out of, guarantee their fathers work at the factory. The children are left as a deposit. They rattle and bash their drums and cymbals and recorders. Why? Because the goodly hand of their caring lordandmaster who owns the factory, a sheltering place for one and all, has staked them out as bait. At times the Direktor stops by and dandles the little girls in his lap. He toys with the hems of their skirts, ahem, and plays with their dolly tea-cosy dresses, isn't this cosy, but doesn't dare wade any deeper in their waters. Still, everything happens under his guardian hand. The children clatter away on the air holes of their musical instruments. And lower down, where there are openings in their bodies, a terrible finger comes out softly into the clearing, as if in its sleep. And not till an hour later will the children, be safe in the breath of their mothers. Suffer the children to come, so that the family can take their supper in a merry atmosphere in the sunshine in the glow of gleaming classical records. And the teacher, as soon as the children crowd into the room, sits totally silent in her compartment, beyond the window of which the station-master goes on moving his lips till her train has left. | Женщина бессмысленно ударяет кулаком по перилам. Последняя халупа осталась далеко за спиной. Детский гам явно свидетельствовал о том, как прекрасно можно жить, если привыкнуть к данным условиям. Женщине всегда приходится идти иными путями, широко раскрыв глаза. Ее всегда что-то выдавливало наружу из тюбика жилища. Она уже не впервые уходит из дома, а несколько раз ее, совершенно потерявшую голову, доставляли в полицейский участок. Там ее заботливо поддерживали руки полицейских чинов; с бедным людом, засидевшимся в кабаке, в участке разговаривают по-другому. Сейчас Герти тихо ступает в окружении стихий, которые скоро раскинутся под звездами. Ребенок, что останется после нее, въезжает на чужую лыжню, громко вопя и ощущая встречный ветер, который он сам и создает. Те, кто поосторожней, стараются не пересекать его лыжню, однако мать, увлеченная его волей, ездит на машине из одной долины в другую, чтобы что-нибудь ему купить. Сейчас она словно во сне. Она исчезла. Деревенские жители поглаживают ее изображение за стеклами и стараются попасться ей на глаза, чтобы она обронила доброе слово в отверстие их копилки. Она проводит с детьми музыкально-ритмические занятия по методике Карла Орффа, от которых малышня, тяжело дыша, частенько пытается отлынивать. Эти курсы обеспечивают отцам место на фабрике. Детей оставляют в залог. Они шумят и гремят своими трещотками, блок-флейтами, погремушками, а все почему? Потому что их, словно козленка-приманку в пещере, привязала к колышку рука доброго папы с его фабрикой (с уютным приютиком). Иногда к ним заглядывает директор и берет маленьких девочек на колени, играет с ними, поправляет им юбочки и кукольные платьица, словно чехлы на чайнике, еще не отваживаясь побродить в их водных глубинах. Но все вершится по мановению его руки, дети бряцают на своих музыкальных инструментах, а из-под них, там, где открываются тела, медленно, словно во сне, выступает на опушку страшный палец. Лишь часом позже дети возвращаются под надежную защиту своих матерей. Пустите детей приходить ко мне, чтобы семья могла наслаждаться ужином в приподнятом настроении на залитой солнцем дорожке и под пластинку с хорошей классикой. И как только дети заполняют комнату, учительница получает отсрочку. Она сидит себе тихонько в своем купе, за окнами которого начальник станции шевелит губами, пока не отъедет поезд. |
| The Direktor approves of everything his wife does. And she puts up with his ever-ready meat battery. Slotted home to light up her health. He seems almost amazed to find his natural fertilizer enriching her well-ploughed field time and again. To have his load crash time after time upon the deck of her ship. From her sleeves, in alarm, comes intermittent piano music, only to fade and die again. The children don't understand a thing. Except that their bellies are being stroked and their tender inner thighs. These unmusical creatures have not learnt any foreign languages. From the corners of their bored eyes they glimpse the outside, where they can idle their time away undisturbed. The Direktor is on his way back from the heavenly choir where their fathers idle their time away disturbed. And the thunderous god's fingertips cling tight to the strawberries that have already started to ripen in their cold, hard beds. | Директор одобряет все, что делает его жена, а она терпит его прихотливый мясистый отросток. Удивительно, насколько регулярно его культиватор ныряет в ее тихую борозду, которой он себя вверяет, и как без устали его груз шлепается на палубу ее посудины. Иногда из ее рукавов пугливо вырастает игра на пианино, но снова быстро отцветает. Дети ничего не понимают, они чувствуют только, что их гладят по животу и по внутренней стороне бедра. Эти немузыкальные создания не учили иностранных языков. Они со скукой глядят за окно, где могли бы без всяких помех укрыться от забот. Директор появляется, только что расставшись со своим божественным хором, в котором мучаются их отцы, и этот бог-громовержец держит кончиками пальцев ягодки-землянички, которые выросли у них еще в холодных, жестких колыбелях. |
| It drives the Man nuts, he's white-hot and could crush flies in his fingers at the thought of it: this tiny start that even children have on him, which he has driven out of his wife's body with just two fingers, so he can clamber up and be king of the castle. Just having the woman at his disposal isn't enough. He has to spread out in her. Act the lout. Make himself at home. Put his feet up. Let's face it, what he wants is to hide away in her and get a little peace. Now and then, still trembling with the heavy, droning beat of his wings of flesh, he offers an almost apologetic apology to this gentle creature upon whom he cannot impress his stamp, even though he has gobbled and spat out every millimetre of her flesh. Preposterous, really, to be ashamed of a decent day's work on the marital job! | Мужчину раздражает до белого каления, бесит так, что он готов давить пальцами мух, то крохотное преимущество, которое есть даже у детей и которое он, чтобы шарить по нему, двумя пальцами вытягивает из плоти своей жены. Ему мало того, что женщина просто здесь. Ему нужно растянуться в ней, задрать ноги, кувыркаться, чувствовать себя как дома. Ему хочется спрятаться в ней и малость передохнуть. Иногда, еще подрагивая от гудения своего тяжелого инструмента, он почти смущенно извиняется перед этим нежным зверем, на которого он не может поставить свое клеймо, хотя уже проглотил и успел снова выплюнуть каждый миллиметр ее кожи. Так вот далеко заходишь, если стыдишься своих солидных семейных продуктов. |
| When night has nearly fallen there are some who go from village to village in their vehicles, a spawn of stereo speakers squelching music about their brains. One driver, a guest in his vehicle, pulls over by the woman. The pebbles of the forest road fly from his tyres. Most men are more familiar with their cars' biographies than with their wives' autobiographies. What, it's the other way round with you? You know yourself as well as you know the simple person who revives and restores you every day anew? The light of your life, slinging out your U9ed rubbers? Then count yourself fortunate and sit down! | Случается так, что кое-кто вместе со своими маленькими спутниками едет из деревни в деревню, хотя на дворе уже почти ночь, и стереофонические динамики давят музыкой на головы. Водитель, гость своей машины, притормаживает рядом с женщиной. Из-под колес летят брызги. Грубый щебень на лесной дороге. Большинству мужчин биография их автомобилей известна лучше, чем автобиография их жен. Что, у вас все наоборот? Вы знаете себя так же хорошо, как ту несложную личность, которая ежедневно обновляет вас сверху донизу? И, словно живодер, прибирает за вами использованную резинку? Что ж, тогда можете полагать себя счастливым! |
random book preview
(Jelinek Elfriede, "Lust")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |