|
[Alpha]
|
parallel languages reading service available in mobile learn English, while reading favorite books 1500 books in our base at the moment all texts are presented for educational purposes (learning foreign languages) |
full version |
|
 give us a feedback!
|
| I had Edward stay and sleep in one of the guest-chambers that night, and in the morning he seemed calmer. We discussed certain possible arrangements for his moving back into the Derby mansion, and I hoped he would lose no time in making the change. He did not call the next evening, but I saw him frequently during the ensuing weeks. We talked as little as possible about strange and unpleasant things, but discussed the renovation of the old Derby house, and the travels which Edward promised to take with my son and me the following summer. | В ту ночь я оставил Эдварда ночевать в одной из гостевых комнат, а утром он, похоже, уже совсем успокоился. Мы обсудили с ним некоторые детали его будущего переезда в фамильный особняк Дерби, и я надеялся, что он не теряя времени изменит свой образ жизни. На следующий вечер он не пришел, но в последующие недели мы виделись довольно часто, правда, старались не касаться малоприятных и странных тем, и в основном обсуждали предстоящий ремонт в старинном доме Дерби и путешествия, в которые Эдвард обещал отправиться летом вместе со мной и моим сыном. |
| Of Asenath we said almost nothing, for I saw that the subject was a peculiarly disturbing one. Gossip, of course, was rife; but that was no novelty in connection with the strange menage at the old Crowninshield house. One thing I did not like was what Derby's banker let fall in an over-expansive mood at the Miskatonic Club – about the cheques Edward was sending regularly to a Moses and Abigail Sargent and a Eunice Babson in Innsmouth. That looked as if those evil-faced servants were extorting some kind of tribute from him – yet he had not mentioned the matter to me. | Об Асенат мы практически не упоминали, ибо я видел, что эта тема действовала на него чересчур угнетающе. Слухов же в городе, конечно, было предостаточно, но это было и неудивительно учитывая странные происшествия в старом крауниншилдовском особняке. Мне, правда, не понравилось то, о чем как-то, не в меру разоткровенничавшись, проговорился в Мискатоникском клубе банкир Дерби о чеках, которые Эдвард регулярно посылал неким Моисею и Абигайл Сарджент и некоей Юнис Бабсон в Инсмут. Похоже было, что мерзкие слуги тянули из него выкуп хотя он и не упоминал об этом в беседах со мной. |
| I wished that the summer – and my son's Harvard vacation – would come, so that we could get Edward to Europe . He was not, I soon saw, mending as rapidly as I had hoped he would; for there was something a bit hysterical in his occasional exhilaration, while his moods of fright and depression were altogether too frequent. The old Derby house was ready by December, yet Edward constantly put off moving. Though he hated and seemed to fear the Crowninshield place, he was at the same time queerly enslaved by it. He could not seem to begin dismantling things, and invented every kind of excuse to postpone action. When I pointed this out to him he appeared unaccountably frightened. His father's old butler – who was there with other reacquired servants – told me one day that Edward's occasional prowlings about the house, and especially down cellar, looked odd and unwholesome to him. I wondered if Asenath had been writing disturbing letters, but the butler said there was no mail which could have come from her. It was about Christmas that Derby broke down one evening while calling on me. I was steering the conversation toward next summer's travels when he suddenly shrieked and leaped up from his chair with a look of shocking, uncontrollable fright – a cosmic panic and loathing such as only the nether gulfs of nightmare could bring to any sane mind. | Я с нетерпением ждал прихода лета пору каникул моего сына, студента Гарварда, чтобы нам вместе с Эдвардом отправиться в Европу. Но я замечал, что он поправлялся не столь быстро, как мне бы того хотелось, ибо в его временами случавшихся приступах оживления и веселости проскальзывало что-то истерическое, а вот подавленность и депрессия охватывали его все чаще. Ремонт в старом особняке Дерби был закончен к декабрю, но Эдвард все оттягивал свой переезд. Хотя он терпеть не мог крауниншилдовского дома и явно его страшился, он в то же время был точно порабощен им. Очевидно, ему все никак не удавалось собраться с духом и начать укладывать вещи, и он придумывал любой предлог, лишь бы оттянуть этот момент. Когда же я ему об этом прямо сказал, он вдруг без видимой причины перепугался. Старый дворецкий его отца он вернулся в дом вместе с прежними слугами сообщил мне однажды, что его крайне изумляют бесцельные блуждания Эдварда по дому и особенно частые посещения погреба. Я поинтересовался, не пишет ли ему Асенат угрожающие письма, но дворецкий сказал, что от нее нет никаких известий. Однажды вечером накануне Рождества, зайдя ко мне в гости, Дерби вдруг совсем расклеился. Я осторожно подводил нашу беседу к совместному путешествию будущим летом, как он вдруг завизжал и буквально выпрыгнул из кресла с выражением неописуемого и неконтролируемого ужаса на лице им овладел такой панический страх, какой, наверное, могли бы внушить здравомыслящему смертному лишь разверзшиеся недра преисподней. |
| "My brain! My brain! God, Dan – it's tugging – from beyond – knocking – clawing – that she-devil – even now – Ephraim – Kamog! Kamog! – The pit of the shoggoths – Ia! Shub-Niggurath! The Goat with a Thousand Young!… "The flame – the flame – beyond body, beyond life – in the earth – oh, God!" I pulled him back to his chair and poured some wine down his throat as his frenzy sank to a dull apathy. He did not resist, but kept his lips moving as if talking to himself. Presently I realized that he was trying to talk to me, and bent my ear to his mouth to catch the feeble words. "Again, again – she's trying – I might have known – nothing can stop that force; not distance nor magic, nor death – it comes and comes, mostly in the night – I can't leave – it's horrible – oh, God, Dan, if you only knew as I do just how horrible it is…" | Мой мозг! Мой мозг! Боже, Дэн как давит! откуда-то извне стучится, царапается эта дьяволица! даже сейчас Эфраим! Ка-мог! Камог! Омут шогготов Йа! Шуб-Ниггурат! Козел с легионом младых!.. Пламя пламя по ту сторону тела, по ту сторону жизни... внутри земли о боже! Я усадил его обратно в кресло и, когда его истерика сменилась апатией, влил ему в рот немного вина Он не сопротивлялся, но губы его двигались, точно он разговаривал сам с собой. Потом я понял, что он пытается привлечь мое внимание, и приблизил ухо к его рту, чтобы уловить едва слышные слова. Вот опять... Опять она пытается... Я мог бы догадаться... ничто ее не остановит... ни расстояния, ни магия, ни смерть... она приходит, и приходит, как правило, ночью, я не могу уйти от нее, это ужасно... о боже, Дэн, если бы ты только мог себе представить, как это ужасно.. |
| When he had slumped down into a stupor I propped him with pillows and let normal sleep overtake him. I did not call a doctor, for I knew what would be said of his sanity, and wished to give nature a chance if I possibly could. He waked at midnight, and I put him to bed upstairs, but he was gone by morning. He had let himself quietly out of the house – and his butler, when called on the wire, said he was at home pacing about the library. | Когда же он снова впал в апатию, я подложил ему под голову подушки и дал спокойно заснуть. Врача вызывать я не стал, ибо догадывался, что услышу относительно душевного здоровья своего друга, и решил по возможности лишь уповать на природу. Около полуночи он пробудился, и я отвел его наверх в постель, но утром он ушел. Он бесшумно выскользнул из дома, и его дворецкий, которому я позвонил, сообщил, что он дома и в волнении расхаживает по библиотеке. |
| Edward went to pieces rapidly after that. He did not call again, but I went daily to see him. He would always be sitting in his library, staring at nothing and having an air of abnormal listening. Sometimes he talked rationally, but always on trivial topics. Any mention of his trouble, of future plans, or of Asenath would send him into a frenzy. His butler said he had frightful seizures at night, during which he might eventually do himself harm. I had a long talk with his doctor, banker, and lawyer, and finally took the physician with two specialist colleagues to visit him. The spasms that resulted from the first questions were violent and pitiable – and that evening a closed car took his poor struggling body to the Arkham Sanitarium. I was made his guardian and called on him twice weekly – almost weeping to hear his wild shrieks, awesome whispers, and dreadful, droning repetitions of such phrases as "I had to do it – I had to do it – it'll get me – it'll get me – down there – down there in the dark – Mother! Mother! Dan! Save me – save me –" | После этого случая состояние рассудка Эдварда быстро ухудшалось. Больше он ко мне не приходил, зато я ежедневно его навещал. Он неизменно сидел в своей библиотеке, уставясь в пустоту с таким видом, будто вслушивался во что-то, ведомое лишь ему. Иногда он заводил со мной вполне разумный разговор но на банальные бытовые темы. Всякое упоминание о его несчастье, или о планах на будущее, или об Асенат приводили его в состояние буйного помешательства. Дворецкий поведал мне, что ночью с ним часто случаются пугающие припадки, во время которых он способен нанести себе увечья. Я имел продолжительные беседы с его врачом, банкиром и адвокатом, и в конце концов созвал к Эдварду консилиум в составе врача-терапевта и двух его коллег-психиатров. Реакция на первые же заданные ему вопросы была яростной и удручающей, и тем же вечером его, отчаянно сопротивляющегося и извивающегося всем телом, увезли в закрытом автомобиле в Аркхемский санаторий для душевнобольных. Я сделался его добрым опекуном и дважды в неделю навещал, чуть не со слезами на глазах выслушивая его безумные вопли и страшным шепотом монотонно повторяющиеся одни и те же фразы вроде: Я должен был сделать это... Я должен был сделать... оно мной завладеет! Вон оно там во тьме... Мама! Мама! Дэн! Спаси меня... спаси меня! |
| How much hope of recovery there was, no one could say, but I tried my best to be optimistic. Edward must have a home if he emerged, so I transferred his servants to the Derby mansion, which would surely be his sane choice. What to do about the Crowninshield place with its complex arrangements and collections of utterly inexplicable objects I could not decide, so left it momentarily untouched – telling the Derby household to go over and dust the chief rooms once a week, and ordering the furnace man to have a fire on those days. | Никто не мог сказать, есть ли надежда на его выздоровление, но я старался изо всех сил сохранять оптимизм. В любом случае у Эдварда должна была быть своя крыша над головой, и я перевез его слуг в особняк Дерби, где он, безусловно, должен был поселиться после выхода из лечебницы. Но я ума не мог приложить, что же делать с крауниншилдовским домом, со всей этой кучей сложных приборов и собранием каких-то диковинных вещей, поэтому просто оставил там все как было попросив слуг Дерби раз в неделю туда наведываться и прибирать в больших комнатах, а истопнику наказав в эти дни затапливать печь. |
| The final nightmare came before Candlemas – heralded, in cruel irony, by a false gleam of hope. One morning late in January the sanitarium telephoned to report that Edward's reason had suddenly come back. His continuous memory, they said, was badly impaired; but sanity itself was certain. Of course he must remain some time for observation, but there could be little doubt of the outcome. All going well, he would surely be free in a week. | Последний кошмар приключился в канун Сретения о чем, по жестокой иронии судьбы, возвестил проблеск ложной надежды. Как-то утром в конце января мне позвонили из лечебницы и сообщили, что к Эдварду внезапно вернулся рассудок. Его по-прежнему преследовали провалы в памяти, сказали мне, однако ясность ума бесспорно восстановилась. Разумеется, ему надлежало еще немного побыть под присмотром врачей, но благоприятный исход дела сомнений не вызывал. И если все будет хорошо, через неделю его можно выписывать. |
| I hastened over in a flood of delight, but stood bewildered when a nurse took me to Edward's room. The patient rose to greet me, extending his hand with a polite smile; but I saw in an instant that he bore the strangely energized personality which had seemed so foreign to his own nature – the competent personality I had found so vaguely horrible, and which Edward himself had once vowed was the intruding soul of his wife. There was the same blazing vision – so like Asenath's and old Ephraim's – and the same firm mouth; and when he spoke I could sense the same grim, pervasive irony in his voice – the deep irony so redolent of potential evil. This was the person who had driven my car through the night five months before – the person I had not seen since that brief call when he had forgotten the oldtime doorbell signal and stirred such nebulous fears in me – and now he filled me with the same dim feeling of blasphemous alienage and ineffable cosmic hideousness. | Вне себя от радости я поспешил к Эдварду, но, когда сиделка привела меня в палату, я буквально остолбенел на пороге. Больной встал с постели поприветствовать меня и с вежливой улыбкой протянул мне руку. В то же мгновение я увидел, что он находится в том странно возбужденном состоянии, какое было совершенно чуждо его природе передо мной стоял когда-то ужасно напугавший меня самоуверенный субъект, который, как сам Эдвард признался мне однажды, был никем иным, как вторгшимся в его тело иновоплощением Асенат. Я увидел тот же пылающий взгляд столь похожий на взгляд Асенат и старика Эфраима, тот же плотно сжатый рот, и, когда он заговорил, я смог различить в его голосе ту же угрюмую всепроникающую иронию космического зла Это была та самая тварь, что сидела за рулем моего автомобиля пять месяцев назад, человек, которого я не видел с того самого дня, когда он почему-то забыл позвонить в дверь нашим условным сигналом и породил во мне смутный страх и вот теперь он вновь вызвал во мне то же невнятное ощущение богомерзкой потусторонности и космического ужаса. |
| He spoke affably of arrangements for release – and there was nothing for me to do but assent, despite some remarkable gaps in his recent memories. Yet I felt that something was terribly, inexplicably wrong and abnormal. There were horrors in this thing that I could not reach. This was a sane person – but was it indeed the Edward Derby I had known? If not, who or what was it – and where was Edward? Ought it to be free or confined – or ought it to be extirpated from the face of the earth? There was a hint of the abysmally sardonic in everything the creature said – the Asenath-like eyes lent a special and baffling mockery to certain words about the early liberty earned by an especially close confinement! I must have behaved very awkwardly, and was glad to beat a retreat. | Он говорил о необходимых приготовлениях перед выпиской и мне ничего не оставалось, как соглашаться с ним, невзирая на удивительные провалы в его воспоминаниях о недавних событиях. И тем не менее я чувствовал, что тут что-то не так и что происходит нечто ужасное, ненормальное. Это существо вызывало у меня совершенно непостижимый ужас. Теперь он был совершенно в здравом уме, но точно ли это был тот Эдвард Дерби, которого я знал? Если нет, то кто или что это было и куда делся Эдвард? И надо ли было выпускать эту тварь на свободу или держать под замком? Или, может быть, следовало стереть его с лица земли? В каждом слове, изрекаемом этой тварью, было нечто сатанински-сардоническое а взгляд, в котором угадывался взгляд Асенат, придавал некую особенно омерзительную насмешливость его словам о близкой свободе, завоеванной ценой заточения в слишком тесном узилище. Должно быть, я не сумел скрыть своего, мягко говоря, замешательства и почел за благо побыстрее ретироваться. |
| All that day and the next I racked my brain over the problem. What had happened? What sort of mind looked out through those alien eyes in Edward's face? I could think of nothing but this dimly terrible enigma, and gave up all efforts to perform my usual work. The second morning the hospital called up to say that the recovered patient was unchanged, and by evening I was close to a nervous collapse-a state I admit, though others will vow it coloured my subsequent vision. I have nothing to say on this point except that no madness of mine could account for all the evidence. | Весь этот день и весь следующий я ломал голову над этой проблемой. Что же случилось? Чья же душа глядела на меня из чужих глаз Эдварда? Я ни о чем другом не мог думать, кроме как об этой ужасной загадке, и оставил все попытки заниматься своей обычной работой. На второй день из лечебницы позвонили и сообщили, что состояние выздоравливающего пациента не изменилось, и к вечеру я уже находился на грани нервного припадка это я могу откровенно признать, хотя окружающие потом будут утверждать, что именно мое тогдашнее состояние и повлияло впоследствии на мое поведение. На этот счет мне сказать нечего, кроме того, ведь невозможно объяснять моим помрачением ума все затем происшедшее. |
| V | V |
| It was in the night-after that second evening – that stark, utter horror burst over me and weighted my spirit with a black, clutching panic from which it can never shake free. It began with a telephone call just before midnight. I was the only one up, and sleepily took down the receiver in the library. No one seemed to be on the wire, and I was about to hang up and go to bed when my ear caught a very faint suspicion of sound at the other end. Was someone trying under great difficulties to talk? As I listened I thought I heard a sort of half-liquid bubbling noise – "glub… glub… glub" – which had an odd suggestion of inarticulate, unintelligible word and syllable divisions. I called "Who is it?" But the only answer was "glub… glub… glub-glub." I could only assume that the noise was mechanical; but fancying that it might be a case of a broken instrument able to receive but not to send, I added, "I can't hear you. Better hang up and try Information." Immediately I heard the receiver go on the hook at the other end. | Ночью после того второго вечера мною овладел неодолимый ужас и сдавил меня в объятьях черного панического страха, от которого я никак не мог избавиться. Все началось с телефонного звонка около полуночи. Я был в доме один, мне не спалось. Я сонно взял трубку в библиотеке. На другом конце провода, похоже, никого не было, и я уже собрался положить трубку и отправиться в постель, как мое ухо различило тончайший звук вдалеке. По-видимому, кто-то с превеликим трудом пытался со мной заговорить. Вслушавшись в звенящую тишину, я вроде бы услышал булькающий звук, какой издают падающие капли воды буль-буль-буль, и в нем я с удивлением распознал намек на невнятные неразличимые слова и даже слоги. Я позвал: Кто здесь? Но в ответ услышал лишь буль... буль... буль... Единственное, в чем я был уверен, так это в том, что звук был каким-то механическим; вообразив себе, что это мог быть некий сломанный аппарат способный лишь улавливать, но не передавать звуки, я добавил: Вас не слышно. Повесьте трубку и свяжитесь с городской справочной. И тут же я услышал, как трубку положили. |
| This, I say, was just about midnight. When the call was traced afterward it was found to come from the old Crowninshield house, though it was fully half a week from the housemaid's day to be there. I shall only hint what was found at that house – the upheaval in a remote cellar storeroom, the tracks, the dirt, the hastily rifled wardrobe, the baffling marks on the telephone, the clumsily used stationery, and the detestable stench lingering over everything. The police, poor fools, have their smug little theories, and are still searching for those sinister discharged servants – who have dropped out of sight amidst the present furore. They speak of a ghoulish revenge for things that were done, and say I was included because I was Edward's best friend and adviser. | Это, как я уже сказал, произошло около полуночи. Когда же потом стали выяснять, откуда поступил звонок, оказалось, что мне звонили из крауниншилдовского дома хотя до очередного посещения его слугами оставалась еще добрая неделя. Хочу только заметить, что в доме обнаружили какие-то следы, страшный беспорядок в дальней кладовой-погребе, повсюду грязь, торопливо перерытый комод, мерзкие отпечатки пальцев на телефонной трубке, разбросанные листы писчей бумаги и, наконец, стоявшую повсюду отвратительную вонь. Полицейские, бедолаги, высказали свои глупые гипотезы и до сих пор занимаются розысками злодеев слуг которым в нынешней суматохе удалось скрыться с глаз долой. Поговаривают об их мести за то, что с ними так бесцеремонно обошлись, и говорят, будто я тоже вошел в число их жертв, будучи ближайшим другом и советчиком Эдварда. |
| Idiots! Do they fancy those brutish clowns could have forged that handwriting? Do they fancy they could have brought what later came? Are they blind to the changes in that body that was Edward's? As for me, I now believe all that Edward Derby ever told me. There are horrors beyond life's edge that we do not suspect, and once in a while man's evil prying calls them just within our range. Ephraim – Asenat – that devil called them in, and they engulfed Edward as they are engulfing me. Can I be sure that I am safe? Those powers survive the life of the physical form. The next day – in the afternoon, when I pulled out of my prostration and was able to walk and talk coherently – I went to the madhouse and shot him dead for Edward's and the world's sake, but can I be sure till he is cremated? They are keeping the body for some silly autopsies by different doctors – but I say he must be cremated. He must be cremated – he who was not Edward Derby when I shot him. I shall go mad if he is not, for I may be the next. But my will is not weak – and I shall not let it be undermined by the terrors I know are seething around it. One life – Ephraim, Asenath, and Edward – who now? I will not be driven out of my body… I will not change souls with that bullet-ridden lich in the madhouse! | Идиоты! Неужто они вообразили, что эти мерзкие ловкачи могли подделать ее почерк? Неужто они считают, что они могли учинить все то, что воспоследовало далее? Неужели они настолько слепы, что не заметили физических перемен в Эдварде? Что же до меня, я теперь верю всему, что мне рассказал Эдвард. Есть ужасы за гранью жизни, о которых мы даже не подозреваем, и время от времени человеческие злодеяния вызывают их из бездны и позволяют вторгнуться в наши земные дела. Эфраим Асенат сие сатанинское отродье призвало их, и они поглотили Эдварда так же, как сейчас пытаются поглотить меня. Могу ли я быть уверенным в своей безопасности? Ведь эти силы способны пережить сколь угодно живучее физическое тело. На следующий день после полудня, когда я вышел из прострации и вновь обрел способность связно говорить и контролировать свое тело, я отправился в сумасшедший дом и застрелил его ради Эдварда и ради всего человечества, но я ни в чем не могу быть уверен, пока его не кремировали! Тело сохраняют для какого-то дурацкого вскрытия, которое препоручили нескольким врачам но я утверждаю: его необходимо кремировать. Его необходимо сжечь того, кто вовсе не был Эдвардом Дерби, когда я в него стрелял. Я сойду с ума, если этого не сделают, ибо, возможно, я следующий! Но у меня сильная воля, и я не позволю подорвать ее теми кошмарами, которые, я знаю, роятся вокруг. Одна жизнь Эфраим, Асенат, Эдвард — кто следующий? Я не дам изгнать себя из собственного тела! Я не поменяюсь душой с изрешеченным пулями исчадием ада, что осталось там в психушке! |
| But let me try to tell coherently of that final horror. I will not speak of what the police persistently ignored – the tales of that dwarfed, grotesque, malodorous thing met by at least three wayfarers in High Street just before two o'clock, and the nature of the single footprints in certain places. I will say only that just about two the doorbell and knocker waked me – doorbell and knocker both, aplied alternately and uncertainly in a kind of weak desperation, and each trying to keep Edward's old signal of three-and-two strokes. | Но позвольте мне связно рассказать вам о последнем кошмаре, которому я стал свидетелем. Я не стану распространяться о том, на что полиция упрямо не обращала внимания, о рассказах про жуткого зловонного уродца, которого видели как минимум трое прохожих на Хай-стрит около двух часов ночи, и о необычных отпечатках ног, замеченных в нескольких местах. Я расскажу вам только о том, что около двух меня разбудил звонок и стук в дверь в звонок звонили и кольцом стучали,поперемен-но и как бы с опаской, в тихом отчаянье, причем тот, кто звонил и стучал, пытался воспроизвести наш с Эдвардом условный сигнал три-пауза-два. |
| Roused from sound sleep, my mind leaped into a turmoil. Derby at the door – and remembering the old code! That new personality had not remembered it… was Edward suddenly back in his rightful state? Why was he here in such evident stress and haste? Had he been released ahead of time, or had he escaped? Perhaps, I thought as I flung on a robe and bounded downstairs, his return to his own self had brought raving and violence, revoking his discharge and driving him to a desperate dash for freedom. Whatever had happened, he was good old Edward again, and I would help him! When I opened the door into the elm-arched blackness a gust of insufferably foetid wind almost flung me prostrate. I choked in nausea, and for a second scarcely saw the dwarfed, humped figure on the steps. The summons had been Edward's, but who was this foul, stunted parody? Where had Edward had time to go? His ring had sounded only a second before the door opened. | Вырванный из крепкого сна, мой мозг всполошился. Дерби у меня под дверью и он вспомнил наш старый код? Но ведь тот новый человек его не знал!.. Или душа Эдварда вдруг вернулась к нему? Но почему он пришел ко мне в такой спешке, в таком возбуждении? Или его выписали до срока, а может быть, он сбежал? Наверное, думал я, накидывая халат и спускаясь по лестнице вниз, обретение им своего прежнего я сопровождалось приступами бреда и физических страданий, подвигших его к отчаянному побегу на свободу. Что бы ни случилось, он снова был старым добрым Эдвардом и я должен был ему помочь! Когда я распахнул дверь во тьму вязовой аллеи, меня обдало невыносимым зловонием, от которого я едва не потерял сознание. Но я сумел подавить приступ тошноты и через секунду с трудом различил согбенную маленькую фигурку на ступенях крыльца. Меня призвал к себе Эдвард, но тогда кто этот мерзкий смердящий шарж на человека? И куда это так внезапно исчез Эдвард? Ведь он звонил в дверь за секунду до того, как я ее открыл. |
| The caller had on one of Edward's overcoats – its bottom almost touching the ground, and its sleeves rolled back yet still covering the hands. On the head was a slouch hat pulled low, while a black silk muffler concealed the face. As I stepped unsteadily forward, the figure made a semi-liquid sound like that I had heard over the telephone – "glub… glub…" – and thrust at me a large, closely written paper impaled on the end of a long pencil. Still reeling from the morbid and unaccountable foetor, I seized the paper and tried to read it in the light from the doorway. | На пришельце было надето пальто Эдварда его полы почти волочились по земле, а рукава, хотя и были завернуты, все равно закрывали кисти рук. На голову была нахлобучена широкополая фетровая шляпа, нижнюю часть лица скрывал черный шелковый шарф. Когда я сделал неверный шаг вперед, фигурка издала хлюпающий звук, как тот, что я слышал по телефону буль... буль ... Его рука протянула мне на кончике длинного карандаша большой плотно исписанный лист бумаги. Все еще не придя в себя от нестерпимого зловония, я схватил бумагу и попытался прочитать .ее при свете, струящемся из дверного проема. |
| Beyond question, it was in Edward's script. But why had he written when he was close enough to ring – and why was the script so awkward, coarse and shaky? I could make out nothing in the dim half light, so edged back into the hall, the dwarf figure clumping mechanically after but pausing on the inner door's threshold. The odour of this singular messenger was really appalling, and I hoped (not in vain, thank God!) that my wife would not wake and confront it. | Вне всякого сомнения, это был почерк Эдварда. Но зачем ему понадобилось писать мне, когда он только что был у меня под дверью? И почему это все буквы были все вкривь и вкось, точно выписанные нетвердой трясущейся рукой? При тусклом освещении я не смог ничего разобрать поэтому отступил в холл, а карлик без приглашения засеменил за мной, замешкавшись на полпути между внешней и внутренней дверью. От этого диковинного ночного гостя исходил чудовищный смрад, и я понадеялся (к счастью, не напрасно), что моя жена не проснется и не увидит это чудовище. |
| Then, as I read the paper, I felt my knees give under me and my vision go black. I was lying on the floor when I came to, that accursed sheet still clutched in my fear-rigid hand. This is what it said. | Потом, приступив к чтению, я почувствовал, как у меня подогнулись колени и потемнело в глазах. Придя в себя, я увидел, что лежу на полу, а этот проклятый листок бумаги все еще зажат в моей сведенной судорогой руке. Вот что там было написано. |
random book preview
(Lovecraft Howard, "The Thing on the Doorstep")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |