|
[Alpha]
|
parallel languages reading service available in mobile learn English, while reading favorite books 1500 books in our base at the moment all texts are presented for educational purposes (learning foreign languages) |
full version |
|
 give us a feedback!
|
| It was inconsiderate to disappoint the foreign students. It was erratic, typically senile. It was un-Odonian. Pssssss to all that. What was the good working for freedom all your life and ending up without any freedom at all? She would go out for a walk. | Но быстро опомнилась. Решение было принято опрометчиво. Зачем же так разочаровывать студентов, да еще иностранцев. Нет, это несправедливо, прямо-таки попахивает маразмом. И уж совсем не по-одонийски. Ну и плевать на одонизм и его принципы! Зачем, собственно, она жизнь положила во имя свободы? Чтобы под конец совсем ее не иметь? Она непременно пойдет и прогуляется! |
| "What is an anarchist? One who, choosing, accepts the responsibility of choice. " | «Что такое анархист? Тот, кто, выбирая, берет на себя ответственность за собственный выбор». |
| On the way downstairs she decided, scowling, to stay and see the foreign students. But then she would go out. | Уже спускаясь по лестнице, она остановилась, нахмурилась и решила остаться и все же принять этих студентов. А на прогулку пойти потом. |
| They were very young students, very earnest: doe-eyed, shaggy, charming creatures from the Western Hemisphere, Benbili and the Kingdom of Mand, the girls in white trousers, the boys in long kilts, warlike and archaic. They spoke of their hopes. "We in Mand are so very far from the Revolution that maybe we are near it," said one of the girls, wistful and smiling: "The Circle of Life!" and she showed the extremes meeting, in the circle of her slender, dark-skinned fingers. Amai and Aevi served them white wine and brown bread, the hospitality of the House. But the visitors, unpresumptuous, all rose to take their leave after barely half an hour. "No, no,-no," Laia said, "stay here, talk with Aevi and Amai. It's just that I get stiff sitting down, you see, I have to change about. It has been so good to meet you, will you come back to see me, my little brothers and sisters, soon?" For her heart went out to them, and theirs to her, and she exchanged kisses all round, laughing, delighted by the dark young cheeks, the affectionate eyes, the scented hair, before she shuffled off. She was really a little tired, but to go up and take a nap would be a defeat. She had wanted to go out. She would go out. She had not been alone outdoors since when? Since winter! before the stroke. No wonder she was getting morbid. It had been a regular jail sentence. Outside, the streets, that's where she lived. | Они оказались очень юными и чересчур серьезными: кроткие оленьи глаза, лохматые головы — очаровательные ребятишки из Западного полушария, из Бенбили и Королевства Мэнд. Девочки в белых брючках, мальчики в длинных юбках, воинственные и страшно архаичные. Исполненные великих надежд. — Мы в Мэнде так далеки от Революции, что, возможно, она совсем рядом, — сказала одна из девочек, улыбаясь. — Это же «Круг Жизни»! — И она показала, как сходятся в кольце противоположные концы, подняв тонкую темнокожую руку с длинными пальцами. Амаи и Аэви угостили студентов белым вином и ржаным хлебом — такова была традиция Дома. Однако эти чрезвычайно скромные гости уже через полчаса все разом поднялись и решили, что им пора. — Нет, нет, нет, — уговаривала их Лайя, — не уходите, посидите еще, поговорите с Аэви и Амаи. А мне теперь трудно подолгу сидеть в одной позе, вы уж меня простите. Очень приятно было с вами познакомиться! Вы ведь придете еще, мои младшие братья и сестры? — Да, сердце ее стремилось к ним, а их сердца — она это чувствовала — к ее сердцу; и она, смеясь, расцеловала их по очереди; ей было приятно прикосновение этих смуглых юных лиц к ее лицу, взгляд влюбленных глаз, аромат надушенных волос. А потом она шаркающей походкой потащилась прочь. Она действительно немного устала, однако подняться к себе и немного вздремнуть сочла бы поражением. Она же хотела пойти прогуляться! Вот и пойдет. Она не была на улице одна — с каких же это пор?.. Интересно( С зимы! В последний раз — еще до инсульта. Ничего удивительного, что у нее такое мрачное настроение. Это же самое настоящее тюремное заключение! Не дома, а на улицах — вот где она всегда жила по-настоящему! |
| She went quietly out the side door of the House, past the vegetable patch, to the street. The narrow strip of sour city dirt had been beautifully gardened and was producing a fine crop of beans and ceea, but Laia's eye for farming was unenlightened. Of course it had been clear that anarchist communities, even in the time of transition, must work towards optimal self-support, but how that was to be managed in the way of actual dirt and plants wasn't her business. There were farmers and agronomists for that. Her job was the streets, the noisy, stinking streets of stone, where she had grown up and lived all her life, except for the fifteen years in prison. . | Лайя тихонько выбралась из Дома через боковую дверь и прошла мимо грядок с овощами на улицу. На узенькой полоске грязной городской земли был отлично возделанный обитателями Дома огород, и они получали неплохой урожай фасоли и сои, однако Лайя не слишком интересовалась земледелием. Хотя, разумеется, понимала, что анархическим коммунам — даже в переходный период — следует стремиться к максимальному самообеспечению. А уж как добиться этого в реальной действительности, в смысле возни с землей и растениями — не ее дело. Для этого есть фермеры и агрономы. Ее работа — на улицах, на шумных вонючих, одетых камнем улицах, где она выросла, где прожила всю свою жизнь, за исключением тех пятнадцати лет, что прошли в тюрьмах. |
| She looked up fondly at the facade of the House. That it had been built as a bank gave peculiar satisfaction to its present occupants. They kept their sacks of meal in the bombproof money vault, and aged their cider in kegs in safe-deposit boxes. Over the fussy columns that faced the street, carved letters still read, "NATIONAL INVESTORS AND GRAIN FACTORS BANKING ASSOCIATION." The Movement was not strong on names. They had no flag. Slogans came and -went as the need did. There was always the Circle of Life to scratch on walls and pavements where Authority would have to see it. But when it came to names they were indifferent, accepting and ignoring whatever they got called, afraid of being pinned down and pinned in, unafraid of being absurd. So this best known and second oldest of all the cooperative Houses had no name except The Bank. | Она с любовью посмотрела на фасад Дома. То, что это здание было построено под банк, вызывало у его теперешних обитателей странное чувство удовлетворения. Они хранили продовольствие в бронированных сейфах, которым не страшны даже бомбы, и выдерживали яблочное вино в подвалах, предназначенных для хранения драгоценностей и ценных бумаг. На причудливо украшенном колоннами фронтоне все еще можно было прочесть: «Банковская ассоциация государственных инвесторов». Одонийцы никогда не умели давать новые названия. И флага никакого у них не было. Лозунги тоже возникали и исчезали — в зависимости от потребностей. Всегда присутствовал, правда, символ Круга Жизни — его рисовали на стенах, на тротуарах, где представители властей непременно увидели бы его Однако давать новые названия старому им было не интересно, они равнодушно принимали или отвергали любое, что ни предложи — боялись привязаться, попасть в клетку. А вот нелепыми быть не боялись. И этот, самый известный и один из самых старых кооперативных Домов одонийцев тоже нового имени не имел, а назывался по-старому: «Банк». |
| It faced on a wide and quiet street, but only a block away began the Temeba, an open market, once famous as a center for blackmarket psychogenics and teratogenics, now reduced to vegetables, secondhand clothes, and miserable sideshows. Its crapulous vitality was gone, leaving only half-paralysed alcoholics, addicts, cripples, hucksters, and fifth-rate whores, pawnshops, gambling dens, fortunetellers, body sculptors, and cheap hotels. Laia turned to the Temeba as water seeks its level. | Он выходил на широкую и тихую улицу, однако буквально в квартале от него начиналась Темеда — открытый рынок, некогда знаменитый как центр подпольной торговли наркотиками. Теперь здесь торговали овощами да поношенной одеждой; в жалких балаганах шли представления. Жизненная сила, свойственная пороку, покинула рынок, оставив лишь полупарализованных алкоголиков, наркоманов, калек, мелочных торговцев да шлюх пятого сорта; остались, правда, ломбарды, притоны с картежниками, заведения предсказателей судьбы, массажистов и боди-скульпторов да дешевые гостиницы. Лайя решительно повернула в сторону Темеды, точно ручеек, стремящийся к основному руслу реки. |
| She had never feared or despised the city. It was her country. There would not be slums like this, if the Revolution prevailed. But there would be misery. There would always be misery, waste, cruelty. She had never pretended to be changing the human condition, to be Mama taking tragedy away from the children so they won't hurt themselves. Anything but. So long as people were free to choose, if they chose to drink flybane and live in sewers, it was their business. Just so long as it wasn't the business of Business, the source of profit and the means of power for other people. She had felt all that before she knew anything; before she wrote the first pamphlet, before she left Parheo, before she knew what "capital" meant, before she'd been farther than River Street where she played roll aggie kneeling on scabby knees on the pavement with the other six-year-olds. She had known it: that she, and the other kids, and her parents, and their parents, and the drunks and whores and all of River Street, was at the bottom of something-was the foundation, the reality, the source. | Лайя никогда не боялась большого города, никогда не испытывала к нему отвращения. Это была ее стихия. Разумеется, если Революция победит, таких трущоб в городах не будет. Но ведь страдания-то человеческие останутся. Страдания, утраты, жестокость — это будет существовать всегда. Она никогда не претендовала на то, чтобы изменить человеческую природу, стать «мамочкой», пытающейся уберечь своих деток от трагедий, чтобы им не было больно. Нет уж, только не это! Пока люди свободны выбирать, пусть сами решают, пить ли им флибан, жить ли в канализационных трубах; это их личное дело. Пока их личными делами не заинтересуется Большой Бизнес, источник богатства и власти совсем для других людей. Это она поняла задолго до того, как написала свой первый памфлет, задолго до того, как уехала из Парео, задолго до того, как узнала, что такое «капитал», и оказалась куда дальше от дома, чем отсюда до Речной улицы, где она когда-то играла, ползая на исцарапанных коленках по тротуару вместе с другими шестилетками. Уже тогда она понимала, что и сама она, и другие дети, и их родители, и все пьяницы и шлюхи с Речной улицы — все, все они находятся на самом дне чего-то большого, у самого его основания, и, одновременно, сами являются этим основанием, фундаментом реального мира, источником жизни в нем. «Как? |
| But will you drag civilization down into the mud? cried the shocked decent people, later on, and she had tried for years to explain to them that if all you had was mud, then if you were God you made it into human beings, and if you were human you tried to make it into houses where human beings could live. But nobody who thought he was better than mud would understand. Now, water seeking its level, mud to mud, Laia shuffled through the foul, noisy street, and all the ugly weakness of her old age was at home. The sleepy whores, their lacquered hair-arrangements dilapidated and askew, the one-eyed woman wearily yelling her vegetables to sell, the halfwit beggar slapping flies, these were her countrywomen. They looked like her, they were all sad, disgusting, mean, pitiful, hideous. They were her sisters, her own people. | Неужели вы потащите цивилизацию туда, в грязь?» — крикливо вопрошали шокированные ее высказываниями приличные господа, и она долгие годы все пыталась объяснить им, что если у вас ничего нет, кроме грязи, то вы, будучи Богом, постарались бы сделать из нее людей, а став людьми, превратили бы ее в дома, где люди могли бы жить( Но никто из тех, что считали себя лучше этой «грязи», понять ее не желал. Что ж, ручей всегда стремится к основному руслу, грязь к грязи, вот и Лайя шаркала ногами по тротуару вонючей шумной улицы и, несмотря на всю свою безобразную старость и слабость, чувствовала себя как дома. Сонные шлюхи с покрытыми лаком бритыми головами, одноглазая торговка, визгливо предлагавшая овощи, полусумасшедшая нищенка, надеявшаяся перебить всех мух на улице — все они ее соотечественницы, все они так на нее похожи, все одинаково печальны, одинаково отвратительны, а порой и злобны( Жалкие, ужасные, все они ее сестры, ее народ! |
| She did not feel very well. It had been a long time since she had walked so far, four or five blocks, by herself, in the noise and push and stinking summer heat of the streets. She had wanted to get to Koly Park, the triangle of scruffy grass at the end of the Temeba, and sit there, to see see what it was like to sit there and be old; but it was too far. If she didn't turn back now, she might get a dizzy spell, and she had a dread of falling down, falling down and having to lie there and look up at the people come to stare at the old woman in a fit. She turned and started home, frowning with effort and self-disgust. She could feel her face very red, and a swimming feeling came and went in her ears. It got a bit much, she was really afraid she might keel over. She saw a doorstep in the shade and made for it, let herself down cautiously, sat, sighed. | Чувствовала она себя неважно и давно уже не ходила так далеко — она прошла уже четыре или пять кварталов совершенно одна по шумной улице, где ее постоянно толкали, где царил летний зной. Вообще-то ей хотелось попасть в парк Коли, на тот треугольник, покрытый пыльной травой, что расположен в конце Темеды, и посидеть там немного с другими стариками и старухами, поглядеть, на что это похоже: сидеть целыми днями в парке и чувствовать себя старой. Но до парка было слишком далеко. Если она немедленно не повернет назад, головокружение может стать настолько сильным, что она упадет — а упасть она очень боялась — и будет бессильно лежать посреди улицы и смотреть на тех, кто подошел посмотреть на упавшую старуху. Только второго удара ей и не хватало! Она повернула домой, хмурясь от усталости и отвращения к самой себе. Лицо пылало, уши то и дело закладывало, точно она ныряла на большую глубину. Потом шум в ушах настолько усилился, что она действительно испугалась и, увидев какой-то порожек в тени, осторожно присела на него и с облегчением вздохнула. |
| Nearby was a fruit-seller, sitting silent behind his dusty, withered stock. People went by. Nobody bought from him. Nobody looked at her. Odo, who was Odo? Famous revolutionary, author of Community, The Analogy, etc. etc. She, who was she? An old woman with grey hair and a red face sitting on a dirty doorstep in a slum, muttering to herself. | Рядом, у запыленной кривой тележки, молча сидел торговец фруктами. Люди шли мимо, никто у него не покупал. И на Лайю тоже никто не смотрел. Одо? А кто такая Одо? Ну как же, известная революционерка, автор «Коммуны», «Аналогии» и так далее( А действительно, кто она такая? Старуха с седыми волосами и красным лицом, сидящая на грязном крыльце какой-то лачуги и что-то бормочущая себе под нос. |
| True? Was that she? Certainly it was what anybody passing her saw. But was it she, herself, any more than the famous revolutionary, etc., was? No. It was not. But who was she, then? | Неужели это она? Конечно. Именно такой ее видят прохожие. Ну а сама-то она? Узнает ли она себя? Видит ли в себе ту знаменитую революционерку? Нет. Не видит. Но кто же она тогда? |
| The one who loved Taviri. | Та, которая любила Тавири. |
| Yes. True enough. But not enough. That was gone; he had been dead so long. | Да. Это, пожалуй, правда. Но не вся. Былое ушло; Тавири так давно умер. |
| "Who am I?" Laia muttered to her invisible audience, and they knew the answer and told it to her with one voice. She was the little girl with scabby knees, sitting on the doorstep staring down through the dirty golden haze of River Street in the heat of late summer, the six-year-old, the sixteen-year-old, the fierce, cross, dream-ridden girl, untouched, untouchable. She was herself. Indeed she had been the tireless worker and thinker, but a blood clot in a vein had taken that woman away from her. Indeed she had been the lover, the swimmer in the midst of life, but Taviri, dying, had taken that woman away with him. There was nothing left, really, but the foundations. She had come home; she had never left home. "True voyage is return. " Dust and mud and a doorstep in the slums. And beyond, at the far end of the street, the field full of tall dry weeds blowing in the wind as night came. | «Кто же я?» — пробормотала Лайя, обращаясь к «невидимой аудитории», и аудитория, зная ответ, ответила ей единодушно: она — та маленькая девочка с исцарапанными коленками, что сидела когда-то жарким летним днем на крылечке и глядела на грязно-золотистую дымку, окутавшую Речную улицу; она сидела так и в шесть лет, и в шестнадцать, неистовая, упрямая, вся во власти своих мечтаний, недоступная недотрога. Она старалась хранить верность себе и действительно всегда умела без устали работать и думать — но какой-то жалкий тромб, оторвавшись, унес ту женщину прочь. Умела она и любить, была пылкой любовницей, радовалась жизни — но Тавири, погибнув, взял с собой и ту женщину. И от нее ничего не осталось, совсем ничего, один фундамент, основа. Вот она и вернулась домой; оказывается, она никогда дома и не покидала. «Настоящее путешествие всегда включает в себя возвращение"( Пыль, грязь, жалкое крыльцо лачуги. А дальше, где кончается улица, — поле, и в нем высокая сухая трава, клонящаяся под ветром, когда спускается ночь. |
| "Laia! What are you doing here? Are you all right?" | — Лайя! Что ты здесь делаешь? Тебе нездоровится? |
| One of the people from the House, of course, a nice woman, a bit fanatical and always talking. Laia could not remember her name though she had known her for years. She let herself be taken home, the woman talking all the way. In the big cool common room (once occupied by tellers counting money behind polished counters supervised by armed guards) Laia sat down in a chair. She was unable just as yet to face climbing the stairs, though she would have liked to be alone. The woman kept on talking, and other excited people came in. It appeared that a demonstration was being planned. Events in Thu were moving so fast that the mood here had caught fire, and something must be done. Day after tomorrow, no, tomorrow, there was to be a march, a big one, from Old Town to Capitol Square-the old route. "Another Ninth Month Uprising," said a young man, fiery and laughing, glancing at Laia. He had not even been born at the time of the Ninth Month Uprising, it was all history to him. | А, это, разумеется, кто-то из Дома. Милая женщина, только, пожалуй, чересчур фанатичная и разговорчивая. Лайя никак не могла вспомнить, как ее зовут, хотя они были давно знакомы. Она позволила женщине увести себя домой, и та всю дорогу не закрывала рта. В просторной прохладной гостиной (когда-то здесь размещались кассиры банка под охраной вооруженных полицейских) Лайя рухнула в кресло, не в силах даже представить, как сможет подняться по лестнице, хотя больше всего ей хотелось сейчас остаться в одиночестве. Та женщина все говорила и говорила, гостиная постепенно заполнялась людьми. |
| Now he wanted to make some history of his own. The room had filled up. A general meeting would be held here, tomorrow, at eight in the morning. `You must talk, Laia." | Оказалось, обитатели Дома планируют провести демонстрацию. События в Тху развивались так быстро, что и здесь мятежные настроения вспыхнули, точно от искры. Необходимо было что-то предпринять. Послезавтра, нет, завтра, решено было устроить пеший марш от Старого Города до площади Капитолия — все по тому же старому маршруту. |
| "Tomorrow? Oh, I won't be here tomorrow," she said brusquely. Whoever had asked her smiled, another one laughed, though Amai glanced round at her with a puzzled look. They went on talking and shouting. The Revolution. What on earth had made her say that? What a thing to say on the eve of the Revolution, even if it was true. | — Еще одно Восстание Девятого Месяца! — воскликнул молодой человек с огненным взглядом и, смеясь, посмотрел на Лайю. Его еще и на свете не было во время Восстания Девятого Месяца — все это глубокое прошлое для таких, как он. И теперь ему самому хочется делать Историю. Хотя бы немного поучаствовать. Людей вокруг стало еще больше. Завтра, в восемь утра здесь состоится общее собрание. — Ты обязательно должна выступить, Лайя! — Завтра? О, завтра меня здесь уже не будет, — ответила она. |
| She waited her time, managed to get up and, for all her clumsiness, to slip away unnoticed among the people busy with their planning and excitement. She got to the hall, to the stairs, and began to climb them one by one. "The general strike," a voice, two voices, ten voices were saying in the room below, behind her. "The general strike," Laia muttered, resting for a moment on the landing. Above, ahead, in her room, what awaited her: The private stroke. That was mildly funny. She started up the second flight of stairs, one by one, one leg at a time, like a small child. She was dizzy, but she was no longer afraid to fall. On ahead, on there, the dry white flowers nodded and whispered in the open fields of evening. Seventy-two years and she had never had time to learn what they were called. | Спросивший — кто бы это мог быть? — улыбнулся, а кто-то рядом с ним даже засмеялся. Хотя у Амаи вид был растерянный. Вокруг продолжали говорить, кричать( Революция, революция! Почему, черт возьми, она сказала, что ее завтра не будет? Что за ерунду она несет в преддверии Революции? Даже если ее слова — правда( Она выждала сколько нужно и постаралась незаметно ускользнуть, несмотря на всю свою теперешнюю неуклюжесть. Все были слишком возбуждены и заняты обсуждением грядущих дел, чтобы помешать ей. Она вышла в холл, к лестнице и стала медленно подниматься, отдыхая на каждой ступеньке. «Общий удар(„ — услышала она чей-то голос, потом в гостиной заговорили сразу двое, трое, десять человек. «Ну да, общий удар“, — пробормотала Лайя, отдыхая на площадке. Еще один пролет — и что ждет ее? Скорее всего частный удар. Даже смешно немного. Она посмотрела вверх, смерила взглядом ступеньки. Она двигалась с трудом, точно едва научившийся ходить ребенок. Голова ужасно кружилась, но упасть она больше не боялась. Там, впереди, вдали, в вечернем широком поле качаются и что-то шепчут сухие головки белых цветов. Семьдесят два года прожила, но так и не хватило времени узнать, как они называются. |
random book preview
(Ursula K. Le Guin, "The Day before the Revolution")
| Read | Читайте |
| books | книги |
| in English | на английском |
| with | с |
| paraller | параллельным |
| translation | переводом |